Аркадий СТРУГАЦКИЙ
Борис СТРУГАЦКИЙ

Arkady and Boris Strugatsky
Translated from Russian by Antonina W. Bouis
MacMillan Publishing Co., Inc, New York

ПИКНИК НА ОБОЧИНЕ

Roadside Picnic

Ты должна сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать.


Р.П.Уоррен

You have to make the good out of the bad because that is all you have got to make it out of.


Robert Penn Warren

Из интервью, которое специальный корреспондент Хармонтского радио взял у доктора Валентина Пильмана по случаю присуждения последнему Нобелевской премии по физике за 19… год:

FROM AN INTERVIEW BY A SPECIAL CORRESPONDENT FROM HARMONT RADIO WITH DOCTOR VALENTINE PILMAN, RECIPIENT OF THE NOBEL PRIZE IN PHYSICS FOR 19..

–  …Вероятно, вашим первым серьезным открытием, доктор Пильман, следует считать так называемый радиант Пильмана?

"I suppose that your first serious discovery, Dr. Pilman, should be considered what is now called the Pilman Radiant?"

–  Полагаю, что нет. Радиант Пильмана – это не первое, не серьезное и, собственно, не открытие. И не совсем мое.

"I don't think so. The Pilman Radiant wasn't the first, nor was it serious, nor was it really a discovery. And it wasn't completely mine, either."

–  Вы, вероятно, шутите, доктор. Радиант Пильмана – понятие, известное всякому школьнику.

"Surely you're joking, doctor. The Pilman Radiant is a concept known to every schoolchild."

–  Это меня не удивляет. Радиант Пильмана и был открыт впервые именно школьником. К сожалению, я не помню, как его звали. Посмотрите у Стетсона в его «Истории Посещения» – там все это подробно рассказано. Открыл радиант впервые школьник, опубликовал координаты впервые студент, а назвали радиант почему-то моим именем.

"That doesn't surprise me. According to some sources, the Pilman Radiant was discovered by a schoolboy. Unfortunately, I don't remember his name. Look it up in Stetson's History of the Visitation  –– it's described in full detail there. His version is that the radiant was discovered by a schoolboy, that a college student published the coordinates, but that for some unknown reason it was named after me."

–  Да, с открытиями происходят иногда удивительные вещи. Не могли бы вы объяснить нашим слушателям, доктор Пильман…

"Yes, many amazing things can happen with a discovery. Would you mind explaining it to our listeners, Dr. Pilman?"

–  Послушайте, земляк. Радиант Пильмана – это совсем простая штука. Представьте себе, что вы раскрутили большой глобус и принялись палить в него из револьвера. Дырки на глобусе лягут на некую плавную кривую. Вся суть того, что вы называете моим первым серьезным открытием, заключается в простом факте: все шесть Зон Посещения располагаются на поверхности нашей планеты так, словно кто-то дал по Земле шесть выстрелов из пистолета, расположенного где-то на линии Земля-Денеб. Денеб – это альфа созвездия Лебедя, а точка на небесном своде, из которой, так сказать, стреляли, и называется радиантом Пильмана.

"The Pilman Radiant is simplicity itself. Imagine that you spin a huge globe and you start firing bullets into it. The bullet holes would lie on the surface in a smooth curve. The whole point of what you call my first serious discovery lies in the simple fact that all six Visitation Zones are situated on the surface of our planet as though someone had taken six shots at Earth from a pistol located somewhere along the Earth-Deneb line. Deneb is the alpha star in Cygnus. The Point in the heavens from which, so to speak, the shots came is the Pilman Radiant."

–  Благодарю вас, доктор. Дорогие хармонтцы! Наконец-то нам толком объяснили, что такое радиант Пильмана! Кстати, позавчера исполнилось ровно тринадцать лет со дня Посещения. Доктор Пильман, может быть, вы скажете своим землякам несколько слов по этому поводу?

"Thank you, doctor. My fellow Harmonites! Finally we have heard a clear explanation of the Pilman Radiant! By the way, the day before yesterday was the thirtieth anniversary of the Visitation. Dr Pilman, would you care to say a few words to Your fellow townsmen on the subject?"

–  Что именно их интересует? Имейте в виду, в Хармонте меня тогда не было…

"What in particular interests you? Remember, I wasn't in Harmont at the time."

–  Тем более интересно узнать, что вы подумали, когда ваш родной город оказался объектом нашествия инопланетной сверхцивилизации…

"That makes it even more interesting to hear what you felt when your hometown became the site of an Invasion from a supercivilization from space."

–  Честно говоря, прежде всего я подумал, что это утка. Трудно было себе представить, что в нашем старом маленьком Хармонте может случиться что-нибудь подобное. Гоби, Ньюфаундленд – это еще куда ни шло, но Хармонт!

"To tell the truth, I first thought it was a hoax. It was hard to imagine that anything like that could possibly happen in our little Harmont. Gobi or Newfoundland seemed more likely than Harmont."

–  Однако в конце концов вам пришлось поверить.

"Nevertheless, you finally had to believe it."

–  В конце концов да.

"Finally –– yes."

–  И что же?

"And then?"

–  Мне вдруг пришло в голову, что Хармонт и остальные пять Зон Посещения… впрочем, виноват, тогда было известно только четыре… что все они ложатся на очень гладкую кривую. Я сосчитал координаты радианта и послал их в «Нэйчур».

"It suddenly occurred to me that Harmont and the other five Visitation Zones –– sorry, my mistake, there were only four other sites known at the time-that all of them fit on a very smooth curve. I calculated the coordinates and sent them to Nature. "

–  И вас нисколько не взволновала судьба родного города?

"And you weren't at all concerned with the fate of your hometown?"

–  Видите ли, в то время я уже верил в Посещение, но я никак не мог заставить себя поверить паническим корреспонденциям о горящих кварталах, о чудовищах, избирательно пожирающих стариков и детей, и о кровопролитных боях между неуязвимыми пришельцами и в высшей степени уязвимыми, но неизменно доблестными королевскими танковыми частями.

"Not really. You see, by then I had come to believe in the Visitation, but I simply could not force myself to believe the hysterical reports about burning neighborhoods and monsters that selectively devoured only old men and children and about bloody battles between the invulnerable invaders and the highly vulnerable but steadfastly courageous Royal Tank Units."

–  Вы были правы. Помнится, наш брат информатор тогда много напутал… Однако вернемся к науке. Открытие радианта Пильмана было первым, но, вероятно, не последним вашим вкладом в знания о Посещении?

"You were right. I remember that our reporters really botched the story. But let's return to science. The discovery of the Pilman Radiant was the first, but probably not the last, of your contributions to our knowledge of the Visitation!"

–  Первым и последним.

"The first and last."

–  Но вы, без сомнения, внимательно следили все это время за ходом международных исследований в Зонах Посещения…

"But surely you have been carefully following the international research in the Visitation Zones?"

–  Да… Время от времени я листаю «Доклады».

"Yes. Once in a while I read the Reports. "

–  Вы имеете в виду «Доклады Международного института внеземных культур»?

"You mean the Reports of the International Institute of Extraterrestrial Cultures?"

–  Да.

"Yes."

–  И что же, по вашему мнению, является самым важным открытием за все эти тринадцать лет?

"And what, in your opinion, has been the most important discovery in these thirty years?"

–  Сам факт Посещения.

"The fact of the Visitation itself."

–  Простите?

"I beg your pardon?"

–  Сам факт Посещения является наиболее важным открытием не только за истекшие тринадцать лет, но и за все время существования человечества. Не так уж важно, кто были эти пришельцы. Неважно, откуда они прибыли, зачем прибыли, почему так недолго пробыли и куда девались потом. Важно то, что теперь человечество твердо знает: оно не одиноко во Вселенной. Боюсь, что институту внеземных культур уже никогда больше не повезет сделать более фундаментальное открытие.

"The fact of the Visitation itself is the most important discovery not only of the past thirty years but of the entire history of mankind. It's not so important to know just who these visitors were. It's not important to know where they came from, why they came, why they spent so little time here, or where they disappeared to since. The important thing is that humanity now knows for sure: we are not alone in the universe. I fear that the Institute of Extraterrestrial Cultures will never be fortunate enough to make a more fundamental discovery."

–  Это страшно интересно, доктор Пильман, но я, собственно, имел в виду открытия технологического порядка. Открытия, которые могла бы использовать наша земная наука и техника. Ведь целый ряд очень видных ученых полагает, что находки в Зонах Посещения способны изменить весь ход нашей истории.

"This is very fascinating, Dr Pilman, but actually I was thinking more of advances and discoveries of a technological nature. Discoveries that our earth scientists and engineers could use. After all, many very important scientists have proposed that the discoveries made in the Visitation Zones are capable of changing the entire course of our history."

–  Н-ну, я не принадлежу к сторонникам этой точки зрения. А что касается конкретных находок, то я не специалист.

"Well, I don't subscribe to that point of view. And as for specific discoveries –– that's not my field."

–  Однако вы уже два года являетесь консультантом Комиссии ООН по проблемам Посещения…

"Yet for the past two years you've been Canadian consultant to the UN Commission on Problems of the Visitation."

–  Да. Но я не имею никакого отношения к изучению внеземных культур. В КОПРОПО я вместе со своими коллегами представляю международную научную общественность, когда заходит речь о контроле за выполнением решения ООН относительно интернационализации Зон Посещения. Грубо говоря, мы следим, чтобы инопланетными чудесами, добытыми в зонах, распоряжался только Международный институт.

"Yes. But I have nothing to do with the study of extraterrestrial cultures. On the commission my colleagues and I represent the international scientific community when questions come up on implementing UN decisions regarding the internationalization of the Zones. Roughly speaking, we make sure that the extraterrestrial marvels found in the Zones come into the hands of the International Institute."

–  А разве на эти чудеса посягает еще кто-нибудь?

"Is there anyone else after these treasures?"

–  Да.

"Yes."

–  Вы, вероятно, имеете в виду сталкеров?

"You probably mean stalkers!"

–  Я не знаю, что это такое.

"I don't know what they are."

–  Так у нас в Хармонте называют отчаянных парней, которые на свой страх и риск проникают в Зону и тащат оттуда все, что им удается найти. Это настоящая новая профессия.

"That's what we in Harmont call the thieves who risk their lives in the Zone to grab everything they can lay their hands on. It's become a whole new profession."

–  Понимаю. Нет, это вне нашей компетенции.

"I understand. No, that's not within our competence."

–  Еще бы! Этим занимается полиция. Но было бы интересно узнать, что именно входит в вашу компетенцию, доктор Пильман…

"I should think not. That's police business. But I would be interested in knowing just what does fall within your competence, Dr. Pilman."

–  Имеет место постоянная утечка материалов из Зон Посещения в руки безответственных лиц и организаций. Мы занимаемся результатами этой утечки.

"There is a steady leak of materials from the Visitation Zones into the hands of irresponsible persons and organizations. We deal with the results of these leaks."

–  Нельзя ли чуточку поконкретней, доктор?

"Could you be a little more specific, doctor?"

–  Давайте лучше поговорим об искусстве. Неужели слушателей не интересует мое мнение о несравненной Гвади Мюллер?

"Can't we talk about the arts instead? Wouldn't the listeners care to know my opinion of the incomparable Godi Muller?"

–  О, разумеется! Но я хотел бы сначала покончить с наукой. Вас как ученого не тянет самому заняться инопланетными чудесами?

"Of course! But I would like to finish with science first. As a scientist, aren't you drawn to dealing with the extraterrestrial treasures yourself?"

–  Как вам сказать… Пожалуй.

"How can I put it? I suppose so."

–  Значит, можно надеяться, что хармонтцы в один прекрасный день увидят своего знаменитого земляка на улицах родного города?

Then, we can hope that one fine day Harmonites will see their famous fellow citizen on the streets of his home town?"

–  Не исключено…

"It's not impossible."

1. Рэдрик Шухарт, 23 года, холост, лаборант Хармонтского филиала Международного института внеземных культур

1. REDRICK SCHUHART, AGE 23, UNMARRIED, LABORATORY ASSISTANT AT THE HARMONT BRANCH OF THE INTERNATIONAL INSTITUTE FOR EXTRATERRESTRIAL CULTURES

Накануне стоим это мы с ним в хранилище уже вечером, остается только спецовки сбросить, и можно закатиться в «Боржч», принять в организм капельку-другую крепкого. Я стою просто так, стену подпираю, свое отработал и уже держу наготове сигаретку, курить хочется дико, два часа не курил, а он все возится со своим добром: один сейф загрузил, запер и опечатал, теперь другой загружает, берет с транспортера «пустышки», каждую со всех сторон осматривает (а она тяжелая, сволочь, шесть с половиной кило, между прочим) и с кряхтеньем аккуратненько водворяет на полку.

The night before, he and I were in the repository –– it was already evening, all I had to do was throw off my lab suit and I could head for the Borscht to put a drop or two of the stiff stuff into my system. I was just standing there, holding up the wall, my work all done and a cigarette in my hand. I was dying for a smoke –– it was two hours since I'd had one, and he was still puttering around with his stuff. He had loaded, locked, and sealed one safe and was loading up the other one –– taking the empties from the transporter, examining each one from every angle (and they're heavy little bastards, by the way, fifteen pounds each), and carefully replacing them on the shelf.

Сколько уже времени он с этими «пустышками» бьется, и, по-моему, без всякой пользы для человечества. На его месте я давным-давно бы уже плюнул и чем-нибудь другим занялся за те же деньги. Хотя, с другой стороны, если подумать, «пустышка» действительно штука загадочная и какая-то невразумительная, что ли. Сколько я их на себе перетаскал, а все равно, каждый раз как увижу – не могу, поражаюсь. Всего-то в ней два медных диска с чайное блюдце, миллиметров пять толщиной, и расстояние между дисками миллиметров четыреста, и кроме этого расстояния, ничего между ними нет. То есть совсем ничего, пусто. Можно туда просунуть руку, можно и голову, если ты совсем обалдел от изумления, – пустота и пустота, один воздух. И при всем при том что-то между ними, конечно, есть, сила какая-то, как я это понимаю, потому что ни прижать их, эти диски, друг к другу, ни растащить их никому еще не удавалось.

He had been struggling with those empties forever, and the way I see it, without any benefit to humanity or himself. In his shoes, I would have said screw it long ago and gone to work on something else for the same money. Of course, on the other hand, if you think about it, an empty really is something mysterious and maybe even incomprehensible. I've handled quite a few of them, but I'm still surprised every time I see one. They're just two copper disks the size of a saucer, about a quarter inch thick, with a space of a foot and a half between.

There's nothing else. I mean absolutely nothing, just empty space. You can stick your hand in them, or even your head, if you're so knocked out by the whole thing –– just emptiness and more emptiness, thin air. And for all that, of course, there is some force between them, as I understand it, because you can't press them together, and no one's been able to pull them apart, either.

Нет, ребята, тяжело эту штуку описать, если кто не видел, очень уж она проста на вид, особенно когда приглядишься и поверишь наконец своим глазам. Это все равно что стакан кому-нибудь описывать или, не дай бог, рюмку: только пальцами шевелишь и чертыхаешься от полного бессилия. Ладно, будем считать, что вы все поняли, а если кто не понял, возьмите институтские «Доклады» – там в любом выпуске статьи про эти «пустышки» с фотографиями…

No, friends, it's hard to describe them to someone who hasn't seen them. They're too simple, especially when you look close and finally believe your eyes. It's like trying to describe a glass to someone: you end up wriggling your fingers and cursing in frustration. OK, let's say you've got it, and those of you who haven't get hold of a copy of the institute's Reports –– every issue has an article on the empties with photos.

В общем, Кирилл бьется с этими «пустышками» уже почти год. Я у него с самого начала, но до сих пор не понимаю толком, чего он от них добивается, да, честно говоря, и понять особенно не стремлюсь. Пусть он сначала сам поймет, сам разберется, вот тогда я его, может быть, послушаю. А пока мне ясно одно: надо ему во что бы то ни стало какую-нибудь «пустышку» раскурочить, кислотами ее протравить, под прессом расплющить, расплавить в печи. И вот тогда станет ему все понятно, будет ему честь и хвала, и вся мировая наука содрогнется от удовольствия. Но покуда, как я понимаю, до этого еще очень далеко. Ничего он покуда не добился, замучился только вконец, серый какой-то стал, молчаливый, и глаза у него сделались как у больного пса, даже слезятся. Будь на его месте кто еще, напоил бы я его как лошадь, свел бы к хорошей девке, чтобы расшевелила, а на утро бы снова напоил и снова к девке, к другой, и был бы он у меня через неделю как новенький, уши торчком, хвост пистолетом. Только вот Кириллу это лекарство не подходит, не стоит и предлагать, не та порода.

Kirill had been beating his brains out over the empties for almost a year. I'd been with him from the start, but I still wasn't quite sure what it was he wanted to learn from them, and, to tell the truth, I wasn't trying very hard to find out. Let him figure it out for himself first, and then maybe I'd have a listen. For now, I understood only one thing: he had to figure out, at any cost, what made one of those empties tick –– eat through one with acid, squash it under a press, or melt it in an oven. And then he would understand everything and be hailed and honored, and world science would shiver with ecstasy. For now, as I saw it, he had a long way to go. He hadn't gotten anywhere yet, and he was worn out. He was sort of gray and silent, and his eyes looked like a sick dog's –– they even watered. If it had been anyone else, I would have gotten him roaring drunk and taken him over to some hard-working girl to unwind. And in the morning I'd have boozed him up again and taken him to another broad, and in a week he would have been as good as new –– bright-eyed and bushy-tailed. Only that wasn't the medicine for Kirill. There was no point in even suggesting it –– he wasn't the type.

Стоим, значит, мы с ним в хранилище, смотрю я на него, какой он стал, как у него глаза запали, и жалко мне его стало, сам не знаю как. И тогда я решился. То есть даже не сам я решился, а словно меня кто-то за язык потянул.

So there we were in the repository. I was watching him and seeing what had happened to him, how his eyes were sunken, and I felt sorrier for him than I ever had for anyone. And that's when I decided. I didn't exactly decide, it was like somebody opened my mouth and made me talk.

–  Слушай, – говорю, – Кирилл…

"Listen," I said. "Kirill."

А он как раз стоит, держит на весу последнюю «пустышку», и с таким видом, словно так бы в нее и влез.

And he stood there with his last empty on the scales, looking like he was ready to climb into it.

–  Слушай, – говорю, – Кирилл! А если бы у тебя была полная «пустышка», а?

"Listen," I said, "Kirill! What if you had a full empty, huh?"

–  Полная «пустышка»? – переспрашивает он и брови сдвигает, будто я с ним по-тарабарски заговорил.

"A full empty?" He looked puzzled.

–  Ну да, – говорю. – Эта твоя гидромагнитная ловушка, как ее… объект семьдесят семь-бэ. Только с ерундой какой-то внутри, с синенькой.

"Yeah. Your hydromagnetic trap, whatchamacallit . . . Object 77b. It's got some sort of blue stuff inside."

Вижу, начало до него доходить. Поднял он на меня глаза, прищурился, и появился у него там, за собачьей слезой, какой-то проблеск разума, как он сам обожает выражаться.

I could see that it was beginning to penetrate. He looked up at me, squinted, and a glimmer of reason, as he loved to call it, appeared behind the dog tears.

–  Постой, – говорит он. – Полная? Вот такая же штука, только полная?

"Hold on," he said. "Full? Just like this, but full?"

–  Ну да.

"Yes, that's what I'm saying."

–  Где?

"Where?"

Вылечился мой Кирилл. Уши торчком, хвост пистолетом.

My Kirill was cured. Bright-eyed and bushy-tailed.

–  Пойдем, – говорю, – покурим.

"Let's go have a smoke."

Он живо сунул «пустышку» в сейф, прихлопнул дверцу, запер на три с половиной оборота, и пошли мы с ним обратно в лабораторию. За пустую «пустышку» Эрнест дает четыреста монет наличными, а за полную я бы из него, сукина сына, всю его поганую кровь выпил, но хотите верьте, хотите нет, а я об этом даже не подумал, потому что Кирилл у меня ну просто ожил, снова стал как струна, аж звенит весь, и по лестнице скачет через четыре ступеньки, закурить человеку не дает. В общем, все я ему рассказал: и какая она, и где лежит, и как к ней лучше всего подобраться. Он сразу же вытащил карту, нашел этот гараж, пальцем его прижал и посмотрел на меня, и, ясное дело, сразу все про меня понял, да и чего здесь было не понять!..

He stuffed the empty into the safe, slammed the door, and locked it with three and a half turns, and we went back into the lab. Ernest pays 400 in cash for an empty empty, and I could have bled him dry, the son of a bitch, for a full one, but believe it or not, I didn't even think about it, because Kirill came back to life before my eyes and bounded down the steps four at a time, not even letting me finish my smoke. In short, I told him everything: what it was like, and where it was, and the best way to get at it. He pulled out a map, found the garage, put his finger on it, and stared at me. Of course, he immediately figured it out about me –– what was there not to understand?

–  Ай да ты! – говорит он, а сам улыбается. Ну что же, надо идти. Давай прямо завтра утром. В девять я закажу пропуска и «галошу», а в десять благословясь выйдем. Давай?

"You dog, you," he said and smiled. "Well, let's go for it. First thing in the morning. I'll order the passes and the boot for nine and we'll set off at ten and hope for the best. All right?"

–  Давай, – говорю. – А кто третий?

"All right," I said. "Who'll be the third?"

–  А зачем нам третий?

"What do we need a third for?"

–  Э, нет, – говорю. – Это тебе не пикник с девочками. А если что-нибудь с тобой случится? Зона, – говорю. – Порядок должен быть.

"Oh no," I said. "This is no picnic with ladies. What if something happens to you? It's in the Zone," I said. "We have to follow regulations."

Он слегка усмехнулся, пожал плечами:

He gave a short laugh and shrugged.

–  Как хочешь! Тебе виднее.

"As you wish. You know better."

Как бы не виднее! Конечно, это он свеликодушничал, для меня старался: третий лишний, сбегаем вдвоем, и все будет шито-крыто, никто про тебя не догадается. Да только я знаю, институтские вдвоем в Зону не ходят. У них такой порядок: двое дело делают, а третий смотрит и, когда его потом спросят, – расскажет.

You bet I did! Of course, he was just trying to humor me. The third would be in the way as far as he was concerned. We would run down, just the two of us, and everything would be hunky-dory, no one would suspect anything about me. Except for the fact that I knew that people from the institute didn't enter the Zone in two's. The rule is: two do the work and the third watches, and when they ask him about it later, he tells.

–  Лично я бы взял Остина, – говорит Кирилл. – Но ты его, наверно, не захочешь. Или ничего?

"Personally, I would take Austin," Kirill said. "But you probably don't want him. Or is it all right?"

–  Нет, – говорю. – Только не Остина. Остина ты в другой раз возьмешь.

"Nope," I said. "Anybody but Austin. You can take Austin another time."

Остин парень неплохой, смелость и трусость у него в нужной пропорции, но он, по-моему, уже отмеченный. Кириллу этого не объяснишь, но я-то вижу: вообразил человек о себе, будто Зону знает и понимает до конца, значит, скоро гробанется. И пожалуйста. Только без меня.

Austin isn't a bad guy, he's got the right mix of courage and cowardice, but I feel he's doomed. You can't explain it to Kirill, but I can see it. The man thinks he knows and understands the Zone completely. That means he's going to kick off soon. He can go right ahead, but without me, thanks.

–  Ну хорошо, – говорит Кирилл. – А Тендер?

"All right, then," Kirill said. "How about Tender?"

Тендер это его второй лаборант. Ничего мужик, спокойный.

Tender was his second lab assistant. An all-right kind of guy, on the quiet side.

–  Староват, – говорю я. – И дети у него…

"He's a little old," I said. "And he has kids."

–  Ничего. Он в Зоне уже бывал.

"That's all right. He's been in the Zone before."

–  Ладно, – говорю. – Пусть будет Тендер.

"Fine," I said. "Let's take Tender."

В общем, он остался сидеть над картой, а я поскакал прямиком в «Боржч», потому что жрать хотелось невмоготу и в глотке пересохло.

He stayed to pore over the map and I made a beeline for the Borscht, because I was starving and my throat was parched.

Ладно. Являюсь я утром, как всегда, к девяти, предъявляю пропуск, а в проходной дежурит этот дылдоватый сержант, которому я в прошлом году дал хорошенько, когда он по пьяному делу стал приставать к Гуте.

I got back to the lab in the morning as usual, around nine, and showed my pass. The guard on duty was the lanky bean pole of a sergeant that I beat the hell out of last year when he made a drunken pass at Guta.

–  Здорово, – он мне говорит. – Тебя, – говорит, – Рыжий, по всему институту ищут…

"Fine thing," he said to me. "They're looking for you all over the institute, Red."

Тут я его так вежливенько прерываю:

I interrupted him right there, polite-like.

–  Я тебе не Рыжий, – говорю. – Ты мне в приятели не набивайся, шведская оглобля.

"I'm not Red to you," I said. "Don't try that palsy-walsy stuff on me, you Swedish dolt."

–  Господи, Рыжий! – говорит он в изумлении. – Да тебя же все так зовут.

"God, Red! Everybody calls you that."

Я перед Зоной взвинченный, да еще трезвый вдобавок, взял я его за портупею и во всех подробностях выдал, кто он такой есть и почему от своей родительницы произошел. Он плюнул, вернул мне пропуск и уже без всех этих нежностей говорит:

I was all wound up before going into the Zone and cold sober to boot. I hauled him up by his shoulder belt and told him in precise detail just what he was and what maternal line he was descended from. He spat on the floor, returned my pass, and said without any of the niceties:

–  Рэдрик Шухарт, вам приказано немедленно явиться к уполномоченному отдела безопасности капитану Херцогу.

"Redrick Schuhart, your orders are to appear immediately before Chief of Security Captain Herzog."

–  Вот то-то, – говорю я. – Это другое дело. Учись, сержант, в лейтенанты выбьешься.

"That's better," I said. "That's the ticket. Keep plugging away, sergeant, you'll make lieutenant yet."

А сам думаю: «Это что за новости? Чего это ради понадобился я капитану Херцогу в служебное время?» Ладно, иду являться. У него кабинет на третьем этаже, хороший кабинет, и решетки там на окнах, как в полиции. Сам Вилли сидит за своим столом, сипит своей трубкой и разводит писанину на машинке, а в углу копается в железном шкафу какой-то сержантик, новый какой-то, не знаю я его. У нас в институте этих сержантов больше, чем в дивизии, да все такие дородные, румяные, кровь с молоком, – им в Зону ходить не надо, и на мировые проблемы им наплевать.

Meanwhile I was thinking, what was this curve coming my way? What did Captain Herzog need me for during working hours? All right, I went off to make my appearance. His office was on the third floor, a nice office, with bars on the windows just like a police station. Willy was sitting at his desk, puffing on his pipe, and typing some kind of gibberish. Some little sergeant was digging through the metal file cabinet in the corner. A new guy I'd never seen. We have more sergeants at the institute than at division headquarters. They're all well-built healthy fellows. They don't have to go into the Zone and they don't give a damn about world issues.

–  Здравствуйте, – говорю я. – Вызывали?

"Hello," I said. "You called for me?"

Вилли смотрит на меня как на пустое место, отодвигает машинку, кладет перед собой толстенную папку и принимается ее листать.

Willy looked right through me, moved away from the typewriter, laid a hefty file on the desk, and started leafing through it.

–  Рэдрик Шухарт? – говорит.

"Redrick Schuhart?"

–  Он самый, – отвечаю, а самому смешно, сил нет. Нервное такое хихиканье подмывает.

"The same," I answered, feeling a nervous laugh welling up. I couldn't help it, it was funny.

–  Сколько времени работаете в институте?

"How long have you been with the institute?"

–  Два года, третий.

"Two years, starting my third."

–  Состав семьи?

"Family?"

–  Один я, – говорю. – Сирота.

"I'm alone," I said. "An orphan."

Тогда он поворачивается к своему сержантику и строго ему приказывает:

Then he turned to his little sergeant and gave him an order in a stern tone.

–  Сержант Луммер, ступайте в архив и принесите дело номер сто пятьдесят.

"Sergeant Lummer, go to the files and bring back case number one-fifty.

Сержант козырнул и смылся, а Вилли захлопнул папку и сумрачно так спрашивает:

The sergeant saluted and disappeared, and Willy slammed the file shut and asked gloomily:

–  Опять за старое взялся?

"Up to your old tricks again?"

–  За какое такое старое?

"What old tricks?"

–  Сам знаешь, за какое. Опять на тебя материал пришел.

"You know what tricks. There's new material on you here."

Так, думаю.

So, I thought.

–  И откуда материал?

"Where from?"

Он нахмурился и стал в раздражении колотить своей трубкой по пепельнице.

He frowned and banged his pipe against the ashtray in irritation.

–  Это тебя не касается, – говорит. – Я тебя по старой дружбе предупреждаю: брось это дело, брось навсегда. Ведь во второй раз сцапают, шестью месяцами не отделаешься. А из института тебя вышибут немедленно и навсегда, понимаешь?

"That doesn't concern you," he said. "As an old friend, I'm warning you. Knock it off, knock it off for good. If they get you a second time, you won't get off with six months. And they'll kick you out of the institute once and for all, understand?"

–  Понимаю, – говорю. – Это я понимаю. Не понимаю только, какая же это сволочь на меня донесла…

"I understand," I said. "That I can understand. I just don't understand what bastard could have squealed."

Но он уже опять смотрит на меня оловянными глазами, сипит пустой трубкой и знай себе листает папку. Это значит – вернулся сержант Луммер с делом номер сто пятьдесят.

But he was looking through me again, puffing on his empty pipe and flipping through the file. That meant that Sergeant Lummer had returned with case #150.

–  Спасибо, Шухарт, – говорит капитан Вилли Херцог по прозвищу Боров. – Это все, что я хотел выяснить. Вы свободны.

"Thank you, Schuhart, said Capt. Willy Herzog, also known as the Hog. "That's all I wanted cleared up. You're free to go."

Ну, я пошел в раздевалку, натянул спецовочку, закурил, а сам все время думаю: откуда же это звон идет? Ежели из института, то ведь это все вранье, никто здесь про меня ничего не знает и знать не может. А если бумаги из полиции, опять-таки, что они там могут знать, кроме моих старых дел? Может, Стервятник попался? Эта сволочь, чтобы себя выгородить, кого хочешь утопит. Но ведь и Стервятник обо мне теперь ничего не знает. Думал я, думал, ничего полезного не придумал и решил наплевать! Последний раз ночью я в Зону ходил три месяца назад, хабар почти весь уже сбыл и деньги почти все растратил. С поличным не поймали, а теперь черта меня возьмешь, я скользкий.

So I went to the locker room, pulled on my lab clothes and lit up. All along I kept thinking where the rumor could have come from. It had to be all lies if it came from within the institute, because nobody there knew anything about me and there was no way that anyone could. If it had been a report from the police –– again, what could they know there except for my old sins? Maybe they had gotten Buzzard? That bastard, he'd drown his own grandmother to save his skin. But even Buzzard didn't know anything about me now. I thought and thought and didn't come up with anything very pleasant. So I decided the hell with it. The last time I had gone into the Zone at night was three months ago, and I had gotten rid of most of the stuff and had spent almost all of the money. They hadn't caught me with the goods, and I was too slippery for them to catch me now.

Но тут, когда я уже поднимался по лестнице, меня вдруг осенило, да так осенило, что я вернулся в раздевалку, сел и снова закурил. Получалось, что в Зону-то мне идти сегодня нельзя. И завтра нельзя, и послезавтра. Получалось, что я опять у этих жаб на заметке, не забыли они меня, а если и забыли, то им кто-то напомнил. И теперь уже неважно, кто именно. Никакой сталкер, если он совсем не свихнулся, на пушечный выстрел к Зоне не подойдет, когда знает, что за ним следят. Мне сейчас в самый темный угол залезть надо. Какая, мол, Зона? Я туда, мол, и по пропускам-то не хожу который месяц! Что вы, понимаешь, привязались к честному лаборанту?

But then, just as I was heading up the stairs, I suddenly saw the light, and saw it so well that I had to go back to the locker room, sit down, and have another cigarette. It meant that I couldn't go into the Zone today. Nor tomorrow, nor the day after. It meant that those toads had their eye on me again, that they hadn't forgotten me, or if they had forgotten, then somebody had reminded them. And now it no longer mattered who had done the reminding. No stalker, unless he was completely off his rocker, would go near the Zone even at gunpoint, not if he knew that he was being watched. I should have been burrowing into the deepest, darkest corner at that very moment. Zone? What Zone? I hadn't been in any Zone, even with a pass, for months! What are you harassing an honest lab worker for?

Обдумал я все это и вроде бы даже облегчение почувствовал, что в Зону мне сегодня идти не надо. Только как это все поделикатнее сообщить Кириллу?

I thought the whole thing through and even felt a sense of relief that I wouldn't be going into the Zone that day. But what would be the nicest way of informing Kirill of the fact?

Я ему сказал прямо:

I told him straight out.

–  В Зону не иду. Какие будут распоряжения?

"I'm not going into the Zone. What instructions do you have?"

Сначала он, конечно, вылупил на меня глаза. Потом, видно, что-то сообразил: взял меня за локоть, отвел к себе в кабинетик, усадил за свой столик, а сам примостился рядом на подоконнике. Закурили. Молчим. Потом он осторожно так меня спрашивает:

At first, of course, he just stared at me big-eyed. Then he seemed to understand. He led me by the elbow into his little office, sat me down at his desk, and sat on the windowsill facing me. We lit up. Silence. Then he asked me, careful-like:

–  Что-нибудь случилось, Рэд?

"Has something happened, Red?"

Ну что я ему скажу?

What could I tell him?

–  Нет, – говорю, – ничего не случилось. Вчера вот в покер двадцать монет продул. Здорово этот Нунан играет, шельма…

"No," I said. "Nothing happened. Yesterday I blew twenty bills at poker –– that Noonan is a great player, the louse."

–  Подожди, – говорит он. – Ты что, раздумал?

"Wait a minute," he said. "Have you changed your mind?"

Тут я даже закряхтел от натуги.

I made a choking noise from the tension.

–  Нельзя мне, – говорю ему сквозь зубы. – Нельзя мне, понимаешь? Меня сейчас Херцог к себе вызывал.

"I can't," I said to him through clenched teeth. "I can't, do you understand? Herzog just had me up in his office."

Он обмяк. Опять у него несчастный вид сделался, и опять у него глаза стали как у больного пуделя. Передохнул он этак судорожно, закурил новую сигарету от окурка старой и тихо говорит:

He went limp. He got that pathetic look again and his eyes looked like they were a sick poodle's again. He shuddered, lit a new cigarette with the butt of the old one, and spoke softly.

–  Можешь мне поверить, Рэд, я никому ни слова не сказал.

"You can trust me, Red. I didn't breathe a word to anyone."

–  Брось, – говорю. – Разве о тебе речь?

"Skip it," I said. "Nobody's talking about you."

–  Я даже Тендеру еще ничего не сказал. Пропуск на него выписал, а самого даже не спросил, пойдет он или нет…

"I haven't even told Tender yet. I made out a pass in his name, but I haven't even asked him if he'll go."

Я молчу, курю. Смех и грех, ничего человек не понимает.

I said nothing and went on smoking. It was funny and sad. The man didn't understand a thing.

–  А что тебе Херцог сказал?

"What did Herzog say to you?"

–  Да ничего особенного, – говорю. – Донес кто-то на меня, вот и все.

"Nothing in particular," I said. "Someone squealed on me, that's all."

Посмотрел он на меня как-то странно, соскочил с подоконника и стал ходить по своему кабинетику взад-вперед. Он по кабинетику бегает, а я сижу, дым пускаю и помалкиваю. Жалко мне его, конечно, и обидно, что так по-дурацки получилось: вылечил, называется, человека от меланхолии. А кто виноват? Сам я и виноват. Поманил дитятю пряником, а пряник-то в заначке, а заначку сердитые дяди стерегут… Тут он перестает бегать, останавливается около меня и, глядя куда-то вбок, неловко спрашивает:

He looked at me kind of strange, hopped off the sill, and started walking up and down. He ran around his office and I sat blowing smoke rings in silence. I was sorry for him, of course, and I felt bad that things hadn't worked out better. Some cure I came up with for his melancholy. And whose fault was it? My own. I tempted a baby with a cookie, but the cookie was in a hiding place, and the hiding place was guarded by mean men. . . . Then he stopped pacing, came up close to me, and looking off to the side somewhere, asked awkwardly:

–  Слушай, Рэд, а сколько она может стоить, – полная «пустышка»?

"Listen, Red, how much would a full empty cost?"

Я сначала его не понял, подумал сначала, что он ее еще где-нибудь купить рассчитывает, да только где ее такую купишь, может быть, она всего одна такая на свете, да и денег у него на это не хватило бы: откуда у него деньги, у иностранного специалиста, да еще русского? А потом меня словно обожгло: что же это он, поганец, думает, я из-за зелененьких эту бодягу развел? Ах ты, думаю, стервец, да за кого же ты меня принимаешь?.. Я уже рот раскрыл, чтобы все это ему высказать и осекся. Потому что, действительно, а за кого ему меня еще принимать? Сталкер – он сталкер и есть, ему бы только зелененьких побольше, он за зелененькие жизнью торгует. Вот и получалось, что вчера я, значит, удочку забросил, а сегодня приманку вожу, цену набиваю.

At first I didn't understand him. I thought at first that he was hoping to buy one somewhere. Where would you buy one? Maybe it was the only one in the world and besides he couldn't possibly have enough dough for that. Where would he get the money from? He was a foreign scientist, and a Russian one at that. And then the thought struck me. So the bastard thinks that I'm doing it for the greenbacks? You so and so, I thought to myself, what do you take me for? I opened my mouth to tell him off. And I shut up. Because, actually, what else could he take me for? A stalker is a stalker. The more green stuff the better. He trades his life for greenbacks. And so it looked to him that yesterday I had cast my line and today I was reeling him in, trying to raise my price.

У меня даже язык отнялся от таких мыслей, а он на меня смотрит пристально, глаз не сводит, и в глазах его я вижу не презрение даже, а понимание, что ли. И тогда я спокойно ему объяснил.

The thought made me tongue-tied. And he kept staring at me intently, without blinking. And in his eyes I saw not contempt but a kind of understanding, I guess. Then I calmly explained it to him.

–  К гаражу, – говорю, – еще никто никогда с пропуском не ходил. Туда еще трасса не провешена, ты это знаешь. Теперь возвращаемся мы назад, и твой Тендер начинает хвастаться, как махнули мы прямо к гаражу, взяли, что надо, и сразу обратно. Словно бы на склад сходили. И каждому будет ясно, – говорю, – что заранее мы знали, за чем идем. А это значит, что кто-то нас навел. А уж кто из нас троих навел – здесь комментариев не нужно. Понимаешь, чем это для меня пахнет?

"No one with a pass has ever gone to the garage before. They haven't laid the tracks to it yet. You know that. So here we come back from the Zone and your Tender brags to everybody how we headed straight for the garage, picked up what we needed, and came right back. Like we just went down to the warehouse or something. And it will be perfectly clear to everyone," I said, "that we knew ahead of time what we wanted there. And that means that someone set us on to it. And which of us three that could have been –– well, there's no point in spelling it out for you. Do you understand what's in store for me here?"

Кончил я свою речь, смотрим мы друг другу в глаза и молчим.

Потом он вдруг хлопнул ладонью о ладонь, руки потер и бодрячком этаким объявляет:

I finished my little speech. We sat staring into each other's eyes, saying nothing. Suddenly he clapped his hands, rubbed his palms together, and announced in a hearty tone:

–  Ну что ж, нет так нет. Я тебя понимаю, Рэд, и осуждать не могу. Пойду сам. Авось обойдется. Не в первый раз…

"Well, if you can't, you can't. I understand you, Red, and I can't pass judgment. I'll go alone. Maybe it'll go fine. It won't be the first time."

Расстелил он на подоконнике карту, уперся руками, сгорбился над ней, и вся его бодрость прямо-таки на глазах испарилась. Слышу, бормочет:

He spread out the map on the windowsill, leaned on his hands, and bent over it. All his heartiness seemed to evaporate before my eyes. I could hear him muttering.

–  Сто двадцать метров… даже сто двадцать два… и что там еще в самом гараже… Нет, не возьму я Тендера. Как ты думаешь, Рэд, может, не стоит Тендера брать? Все-таки у него двое детей…

"Forty yards, maybe forty-one, another three in the garage itself. No, I won't take Tender along. What do you think, Red? Maybe I shouldn't take Tender? He does have two kids, after all."

–  Одного тебя не выпустят, – говорю я.

"They won't let you out alone," I said.

–  Ничего, выпустят… – бормочет он. – У меня все сержанты знакомые… и лейтенанты. Не нравятся мне эти грузовики! Тринадцать лет под открытым небом стоят, а все как новенькие… В двадцати шагах бензовоз ржавый, как решето, а они будто только что с конвейера… Ох уж эта Зона!

"They will," he muttered. "I know all the sergeants and all the lieutenants. I don't like those trucks! They've been exposed to the elements for thirty years and they're just like new. There's a gasoline carrier twenty feet away and it's completely rusted out, but they look like they've just come off the assembly line. That's the Zone for you!"

Поднял он голову от карты и уставился в окно. И я тоже уставился в окно. Стекла в наших окнах толстые, свинцовые, а за стеклами – Зона-матушка, вот она, рукой подать, вся как на ладони с тринадцатого этажа…

He looked up from the map and stared out the window. And I stared out the window, too. The glass in our windows is thick and leaded. And beyond the windows –– the Zone. There it is, just reach out and you can touch it. From the thirteenth floor it looks like it could fit in the palm of your hand.

Так вот посмотришь на нее – земля как земля. Солнце на нее как на всю остальную землю светит, и ничего вроде бы на ней не изменилось, все вроде бы как тринадцать лет назад. Папаша, покойник, посмотрел бы и ничего бы особенного не заметил, разве что спросил бы: чего это завод не дымит, забастовка, что ли?.. Желтая порода конусами, кауперы на солнышке отсвечивают, рельсы, рельсы, рельсы, на рельсах паровозик с платформами… Индустриальный пейзаж, одним словом. Только людей нет. Ни живых, ни мертвых. Вон и гараж виден: длинная серая кишка, ворота нараспашку, а на асфальтовой площадке грузовики стоят. Тринадцать лет стоят, и ничего им не делается. Упаси бог между двумя машинами сунуться, их надо стороной обходить… Там одна трещина есть в асфальте, если только с тех пор колючкой не заросла… Сто двадцать два метра, это откуда же он считает? А, наверное, от крайней вешки считает. Правильно, оттуда больше не будет. Все-таки продвигаются Очкарики… Смотри, до самого отвала дорога провешена, да как ловко провешена! Вон она, та канавка, где Слизняк гробанулся, всего в двух метрах от ихней дороги… А ведь говорил Мослатый Слизняку: держись, дурак, от канав подальше, а то ведь и хоронить нечего будет… Как в воду глядел, нечего хоронить… С Зоной ведь так: с хабаром вернулся – чудо, живой вернулся – удача, патрульная пуля мимо – везенье, а все остальное – судьба…

When you look at it, it looks like any other piece of land. The sun shines on it like on any other part of the earth. And it's as though nothing had particularly changed in it. Like everything was the way it was thirty years ago. My father, rest his soul, could look at it and not notice anything out of place at all. Except maybe he'd ask why the plant's smokestack was still. Was there a strike or something? yellow ore piled up in cone-shaped mounds, blast furnaces gleaming in the sun, rails, rails, and more rails, a locomotive with flatcars on the rails. In other words, an industry town. Only there were no people. Neither living nor dead. You could see the garage, too: a long gray intestine, its doors wide open. The trucks were parked on the paved lot next to it. He was right about the trucks –– his brains were functioning. God forbid you should stick your head between two trucks. You have to sidle around them. There's a crack in the asphalt, if it hasn't been overgrown with bramble yet. Forty yards. Where was he counting from? Oh, probably from the last pylon. He's right, it wouldn't be further than that from there. Those egghead scientists were making progress. They've got the road hung all the way to the dump, and cleverly hung at that! There's that ditch where Slimy ended up, just two yards from their road. Knuckles had told Slimy: stay as far away from the ditches as you can, jerk, or there won't be anything to bury. When I looked down into the water, there was nothing. This is the way it is with the Zone: if you come back with swag –– it's a miracle; if you come back alive –– it's a success; if the patrol bullets miss you –– it's a stroke of luck. And as for anything else  –– that's fate.

Тут я посмотрел на Кирилла и вижу: он за мной искоса наблюдает. И лицо у него такое, что я в этот момент снова все перерешил. Ну их, думаю, всех к черту, что они, в конце концов, жабы, сделать могут? Он бы мог вообще ничего не говорить, но он сказал.

I looked at Kirill and saw that he was secretly watching me. And the look on his face made me change my mind. The hell with them all, I thought. After all, what can those toads do to me? He really didn't have to say anything, but he did.

–  Лаборант Шухарт, – говорит. – Из официальных, подчеркиваю: из официальных источников я получил сведения, что осмотр гаража может принести большую пользу науке. Есть предложение осмотреть гараж. Премиальные гарантирую. – А сам улыбается что твоя майская роза.

"Laboratory Assistant Schuhart," he says. "Official –– and I stress official –– sources have led me to believe that an inspection of the garage could be of great scientific value. I am suggesting that we inspect the garage. I guarantee a bonus." And he beamed like the June sun.

–  Из каких же это официальных источников? – спрашиваю я и тоже ему улыбаюсь, как дурак.

"What official sources?" I asked, and smiled like a fool myself.

–  Это конфиденциальные источники, – отвечает он. – Но вам я могу сказать… – Тут он перестал улыбаться и насупился. – Скажем, от доктора Дугласа.

"They are confidential. But I can tell you." He frowned. "Let's say, I found out from Dr. Douglas."

–  А, – говорю, – от доктора Дугласа… От какого же это Дугласа?

"Oh," I said. "From Dr. Douglas. What Dr. Douglas?"

–  От Сэма Дугласа, – говорит он сухо. – Он погиб в прошлом году.

"Sam Douglas," he said dryly. "He died last year."

У меня мурашки по коже пошли. Так и так тебя! Кто же перед выходом говорит о таких вещах? Хоть кол им, Очкарикам, на голове теши, ничего не соображают… Ткнул я окурок в пепельницу и говорю:

My skin crawled. You so-and-so fool. Who talks about such things before setting out? You can beat these eggheads over the head with a two-by-four and they still don't catch on. I stabbed the ashtray with my cigarette butt.

–  Ладно. Где твой Тендер? Долго мы его еще ждать будем?

"All right. Where's your Tender? How long do we have to wait for him?"

Словом, больше мы на эту тему не говорили. Кирилл позвонил в ППС, заказал «летучую галошу», а я взял карту и посмотрел, что у них там нарисовано. Ничего себе нарисовано, в норме. Фотографическим путем сверху и с большим увеличением. Даже рубчики видны на покрышке, которая валяется у ворот гаража. Нашему бы брату сталкеру такую карту… а впрочем, черта от нее толку ночью-то, когда задницу звездам показываешь и собственных рук не видно…

In other words, we didn't touch on the subject again. Kirill phoned PPS and ordered a flying boot. I looked over his map to see what was on it. It wasn't bad. It was a photographic process –– aerial and highly enlarged. You could even see the ridges on the cover that was lying by the gates to the garage. If stalkers could get their hands on a map like that … but it wouldn't be of great use at night when the stars look down on your ass and it's so dark you can't even see your own hands.

А тут и Тендер заявился. Красный, запыхался. Дочка у него заболела, за доктором бегал. Извиняется за опоздание. Ну, мы ему и поднесли подарочек: в Зону идти. Сперва он даже запыхиваться забыл, сердяга. «Как так в Зону? – говорит. – Почему я?» Однако, услыхав про двойные премиальные и про то, что Рэд Шухарт тоже идет, оправился и задышал снова.

Tender made his entrance. He was red and out of breath. His daughter was sick and he had gone for the doctor. Apologized for being late. Well, we gave him his little present: we're off into the Zone. He even stopped puffing and wheezing at first, he was so scared. "What do you mean the Zone?" he asked. "And why me?" However, talk of a double bonus and the fact that Red Schuhart was going too got him breathing again.

В общем, спустились мы в «будуар», Кирилл смотался за пропусками, предъявили мы их еще одному сержанту, и выдал нам этот сержант по спецкостюму. Вот это полезная вещь. Перекрасить бы его из красного в какой-нибудь подходящий цвет – любой сталкер за такой костюм пятьсот монет отвалит, глазом не моргнет. Я уж давно поклялся, что изловчусь как-нибудь и сопру один обязательно. На первый взгляд ничего особенного, костюм вроде водолазного и шлем как у водолаза, с большим окном впереди. Даже не вроде водолазного, а скорее как у летчика-реактивщика или, скажем, у космонавта. Легкий, удобный, нигде не жмет, и от жары в нем не потеешь. В таком костюмчике и в огонь можно, и газ через него никакой не проникает. Пуля, говорят, и то не берет. Конечно, и огонь, и иприт какой-нибудь, и пуля – это все земное, человеческое. В Зоне ничего этого нет, в Зоне не этого надо опасаться. В общем, что там говорить, и в спецкостюмах тоже мрут как миленькие. Другое дело, что без них мерли бы, может быть, еще больше. От «жгучего пуха», например, эти костюмы на сто процентов спасают. Или от плевков «чертовой капусты»… Ладно.

So we went down to the "boudoir" and Kirill went for the passes. We showed them to another sergeant, who handed us special outfits. Now they are handy things. Just dye them any other color than their original red, and any stalker would gladly pay 500 for one without blinking an eye. I swore a long time ago that one of these days I would figure out a way to swipe one. At first glance it didn't seem like anything special, just an outfit like a diving suit with a bubble-top helmet with a visor. Not really like a diver's –– more like a jet pilot's or an astronaut's. It was light, comfortable, without binding any where, and you didn't sweat in it. In a little suit like that you could go through fire, and gas couldn't penetrate it. They say even a bullet can't get through. Of course, fire and mustard gases and bullets are all earthly human things. Nothing like that exists in the Zone and there is no need to fear things like that in the Zone. And anyway, to tell the truth, people drop like flies in the special suits too. It's another matter that maybe many many more would die without the suits. The suits are too percent protection against the burning fluff, for example, and against the spitting devil's cabbage…. All right.

Натянули мы спецкостюмы, пересыпал я гайки из мешочка в набедренный карман, и побрели мы через весь институтский двор к выходу в Зону. Так здесь у них это заведено, чтобы все видели: вот, мол, идут герои науки живот свой класть на алтарь во имя человечества, знания и святого духа, аминь. И точно: во все окна аж до пятнадцатого этажа сочувствующие повыставлялись, только что платочками не машут и оркестра нет.

We pulled on the special suits. I poured the nuts and bolts from the bag into my hip pocket, and we trekked across the institute yard to the Zone entrance. That's the routine they have here, so that everyone will see the heroes of science laying down their lives on the altar of humanity, knowledge, and the holy ghost. Amen. And sure enough –– all the way up to the fifteenth floor sympathetic faces watched us off. All we lacked were waving hankies and an orchestra.

–  Шире шаг, – говорю я Тендеру. – Брюхо подбери, слабосильная команда! Благодарное человечество тебя не забудет!

"Hup two," I said to Tender. "Suck in your gut, you flabby platoon! A grateful mankind will never forget you!"

Посмотрел он на меня, и вижу я, что ему не до шуток. И правильно, какие уж тут шутки!.. Но когда в Зону выходишь, то уж одно из двух: либо плачь, либо шути, а я сроду не плакал. Посмотрел я на Кирилла. Ничего держится, только губами шевелит, вроде молится.

He looked at me and I saw that he was in no shape for joking around And he was right, this was no time for jokes. But when you're going out into the Zone you can either cry or joke –– and I never cried, even as a child. I looked at Kirill. He was holding up under the strain, but was moving his lips, like he was praying.

–  Молишься? – спрашиваю. – Молись, – говорю, – молись! Дальше в Зону, ближе к небу…

"Praying?" I asked. "Pray on, pray. The further into the Zone the nearer to Heaven."

–  Что? – спрашивает он.

"What?"

–  Молись! – кричу. – Сталкеров в рай без очереди пропускают!

"Pray!" I shouted. "Stalkers go to the head of the line into Heaven."

А он вдруг улыбнулся и похлопал меня ладонью по спине: не бойся, мол, со мной не пропадешь, а если и пропадешь, то умираем, мол, один раз. Нет, смешной он парень, ей-богу.

He broke out in a smile and patted me on the back, as if to say don't be afraid, nothing will happen as long as you're with me, and if it does, well, we only die once. He sure is a funny guy, honest to God.

Сдали мы пропуска последнему сержанту. На этот раз, в порядке исключения, это лейтенант оказался, я его знаю, у него папаша кладбищенскими оградами в Рексополе торгует, – а «летучая галоша» уже тут как тут, подогнали ее ребята из ППС и поставили у самой проходной. Все уже тут как тут: и «скорая помощь», и пожарники, и наша доблестная гвардия, бесстрашные спасатели, – куча отъевшихся бездельников со своим вертолетом. Глаза б мои на них не глядели!

We turned in our passes to the last sergeant, only this time, for a change of pace, it was a lieutenant. I know him, his father sells grave borders in Rexopolis. The flying boot was waiting for us, brought by the fellows from PPS and left at the passageway. Everyone else was waiting, too. The emergency first-aid team, and firemen, and our valiant guards, our fearless rescuers –– a bunch of overfed bums with a helicopter. I wish I had never set eyes on them!

Поднялись мы на «галошу», Кирилл встал за управление и говорит мне:

We got up into the boot, and Kirill took the controls and said:

–  Ну, Рэд, командуй.

"OK, Red, lead on."

Я без всякой торопливости приспустил «молнию» на груди, достал из-за пазухи флягу, хлебнул как следует, крышечку завинтил и сунул флягу обратно за пазуху. Не могу без этого. Который раз в Зону иду, а без этого нет, не могу. Они оба на меня смотрят и ждут.

Coolly, I lowered the zipper on my chest, pulled out a flask, took a good long tug, and replaced the flask. I can't do it without that. I've been in the Zone many times, but without it –– no, I just can't. They were both looking at me and waiting.

–  Так, – говорю. – Вам не предлагаю, потому что иду с вами впервые и не знаю, как на вас действует спиртное. Порядок у нас будет такой. Все, что я сказал, выполнять мигом и беспрекословно. Если кто замешкается или там начнет вопросы задавать, буду бить по чему попало, извиняюсь заранее. Вот я, например, тебе, господин Тендер, прикажу: на руки встань и иди. И в тот же момент ты, господин Тендер, должен зад свой толстый задрать и выполнять, что тебе сказано. А не выполнишь – дочку свою больную, может, и не увидишь больше. Понятно? Но уж я позабочусь, чтобы ты увидел.

"So," I said. "I'm not offering any to you, because this is the first time we're going in together, and I don't know how the stuff affects you. This is the way we'll do things. Anything that I say you do immediately and without question. If someone starts fumbling or asking questions I'll hit whatever I reach first. I'll apologize now. For example, Mr. Tender, if I order you to start walking on your hands you will immediately hoist your fat ass into the air and do what I tell you. And if you don't, maybe you'll never see your sick daughter again. Got it? But I'll make sure that you do get to see her."

–  Ты, Рэд, главное, приказать не забудь, – сипит Тендер, а сам весь красный, уже потеет и губами шлепает. – Уж я на зубах пойду, не то что на руках. Не новичок.

"Just don't forget to give me the order," Tender wheezed. He was all red and sweating and chomping his lips, "I'll walk on my teeth, not just on my hands, if I have to. I'm not a greenhorn."

–  Вы для меня оба новички, – говорю. – А уж приказать я не забуду, будь покоен. Кстати, ты «галошу» водить умеешь?

"You're both greenhorns as far as I'm concerned," I said. "And I won't Forget to give the orders, don't worry. By the way, do you know how to drive a boot?"

–  Умеет, – говорит Кирилл. – Хорошо водит.

"He knows," Kirill said. "He's a good driver.

–  Хорошо так хорошо, – говорю. – Тогда с богом. Опустить забрала! Малый вперед по вешкам, высота три метра! У двадцать седьмой вешки остановка.

"All right then," I said. "Then we're off, Godspeed. Lower your visors. Low speed ahead along the pylons, altitude three yards. Halt at the twenty-seventh pylon."

Кирилл поднял «галошу» на три метра и дал малый вперед, а я незаметно повернул голову и тихонько дунул через левое плечо. Смотрю: гвардейцы-спасатели в свой вертолет полезли, пожарники встали от почтительности, лейтенант в дверях проходной честь нам, дурак, отдает, а над всеми над ними здоровенный плакат, уже выцветший: «Добро пожаловать, господа пришельцы!» Тендер нацелился было им всем ручкой сделать, но я ему так в бок двинул, что у него сразу эти церемонии из головы вылетели. Я тебе покажу прощаться. Ты у меня попрощаешься!..

Kirill raised the boot to three yards and went ahead in low gear. I turned around without being noticed and spit over my left shoulder. I saw that the rescue squad had climbed into their helicopter, the firemen were standing at attention out of respect, the lieutenant at the door of the passage was saluting us, the jerk, and above all of them fluttered the huge, faded banner: "Welcome, Visitors." Tender looked like he was about to wave to them, but I gave him such a jab in the ribs that he immediately dropped all ideas of such ceremonious bye-byes. I'll show you how to say good-bye. You'll be saying good-bye yet!

Поплыли.

We were off.

Справа у нас был институт, слева – Чумной квартал, а мы шли от вешки к вешке по самой середине улицы. Ох и давно же по этой улице никто не ходил и не ездил! Асфальт весь потрескался, трещины проросли травой, но это еще была наша трава, человеческая. А вот на тротуаре по левую руку росла уже черная колючка, и по этой колючке было видно, как четко Зона себя обозначает: черные заросли у самой мостовой словно косой срезало. Нет, пришельцы эти все-таки порядочные ребята были. Нагадили, конечно, много, но сами же себе обозначили ясную границу. Ведь даже «жгучий пух» на нашу сторону из Зоны – ни-ни, хотя, казалось бы, его ветром как попало мотает…

The institute was on our right and the Plague Quarter on our left. We were traveling from pylon to pylon right down the middle of the street. It had been ages since the last time someone had walked or driven down this street. The asphalt was all cracked, and grass had grown in the cracks. But that was still our human grass. On the sidewalk on our left there was black bramble growing, and you could tell the boundaries of the Zone: the black growth ended at the curb as if it had been mown. Yeah, those visitors were well-behaved. They messed up a lot of things but at least they set themselves clear limits. Even the burning fluff never came to our side of the Zone –– and you would think that a stiff wind would do it.

Дома в Чумном квартале облупленные, мертвые, однако стекла в окнах почти везде целы, грязные только и потому как бы слепые. А вот ночью, когда проползаешь мимо, очень хорошо видно, как внутри светится, словно спирт горит, язычками такими голубоватыми. Это «ведьмин студень» из подвалов дышит. А вообще так вот посмотришь: квартал как квартал, дома как дома, ремонта, конечно, требуют, но ничего особенного нет, людей только не видно. Вот в этом кирпичном доме, между прочим, жил наш учитель арифметики по прозвищу Запятая. Зануда он был и неудачник, вторая жена у него ушла перед самым Посещением, а у дочки бельмо на глазу было, так мы ее, помню, до слез задразнивали. Когда паника началась, он со всеми прочими из этого квартала в одном белье до самого моста бежал все шесть километров без передышки. Потом долго чумкой болел, кожа с него слезла, ногти. Почти все, кто в этом квартале жил, чумкой переболели, потому-то квартал и называется Чумным. Некоторые померли, но главным образом старики, да и то не все. Я, например, думаю, что они не от чумки померли, а от страху. Страшно было очень.

А вот в тех трех кварталах люди слепли. Теперь эти кварталы так и называются: Первый Слепой, Второй Слепой… Не до конца слепли, а так, вроде куриной слепоты. Между прочим, рассказывают, что ослепли они будто бы не от вспышки какой-нибудь там, хотя вспышки, говорят, тоже были, а ослепли они от сильного грохота. Загремело, говорят, с такой силой, что сразу ослепли. Доктора им: да не может этого быть, вспомните хорошенько! Нет, стоят на своем: сильнейший гром, от которого и ослепли. И при этом никто, кроме них, грома не слыхал…

The houses in the Plague Quarter were chipped and dead. How ever, the windows weren't broken. Only they were so dirty that they looked blind. At night, when you crawl past, you can see the glow inside, like alcohol burning with blue tongues. That's the witches' jelly breathing in the cellars. just a quick glance gives you the impression that it's a neighborhood like any other, the houses are like any others, only in need of repair, but there's nothing particularly strange about them. Except that there are no people around. That brick house, by the way, was the home of our math teacher. We used to call him The Comma. He was a bore and a failure. His second wife had left him just before the Visitation, and his daughter had a cataract on one eye, and we used to tease her to tears, I remember. When the panic began he and all his neighbors ran to the bridge in their underwear, three miles nonstop. Then he was sick with the plague for a long time. He lost all his skin and his nails. Almost everyone who had lived in the neighborhood was hit, that's why we call it the Plague Quarter. Some died, mostly the old people, and not too many of them. I, for one, think that they died from fright and not from the plague. It was terrifying. Everyone who lived here got sick. And people in three neighborhoods went blind. Now we call those areas: First Blind Quarter, Second Blind, and so on. They didn't go completely blind, but got sort of night blindness. By the way, they said that it wasn't any explosion that caused it, even though there were plenty of explosions; they said they were blinded from a loud noise. They said it got so loud that they immediately lost their vision. The doctors told them that that was impossible and they should try to remember. But they insisted that it was a powerful thunderbolt that blinded them. By the way, no one else heard the thunder at all.

Да, будто здесь ничего не случилось. Вон киоск стоит стеклянный, целехонек. Детская коляска в воротах, даже бельишко в ней вроде бы чистое… Антенны вот только подвели – обросли какими-то волосами наподобие мочала. Очкарики наши на эти антенны давно уже зубы точат: интересно, видите ли, им посмотреть, что это за мочалы, нигде такого больше нет, только в Чумном квартале и только на антеннах. А главное, тут же, рядом ведь, под самыми окнами. В прошлом году догадались: спустили с вертолета якорь на стальном тросе, зацепили одну мочалку. Только он потянул, вдруг – пш-ш-ш! Смотрим: от антенны дым, от якоря дым, и сам трос уже дымится, да не просто дымится, а с ядовитым таким шипением, вроде как гремучая змея. Ну, пилот, даром что лейтенант, быстро сообразил, что к чему, трос выбросил и сам деру дал… Вон он, этот трос, висит, до самой земли почти свисает и весь мочалой оброс…

Yes, it was as though nothing had happened here. There was a glass kiosk, unharmed. A baby carriage in a driveway  –– even the blankets in it looked clean. The antennas screwed up the effect though –– they were overgrown with some hairy stuff that looked like cotton. The eggheads had been cutting their teeth on this cotton problem for some time. You see, they were interested in looking it over. There wasn't any other like it anywhere. Only in the Plague Quarter and only on the antennas. And most important, it was right there, under their very windows. Finally they had a bright idea: they lowered an anchor on a steel cable from a helicopter and hooked a piece of cotton. As soon as the helicopter pulled at it, there was a pssst! We looked and saw smoke coming from the antenna, from the anchor, and from the cable. The cable wasn't just smoking –– it was hissing poisonously, like a rattler. Well, the pilot was no fool –– there was a reason why he was a lieutenant –– he quickly figured what was what and dropped the cable and made a quick getaway. There it was, the cable, hanging down almost to the ground and overgrown with cot ton.

Так потихоньку-полегоньку доплыли мы до конца улицы, до поворота. Кирилл посмотрел на меня: сворачивать? Я ему махнул: самый малый! Повернула наша «галоша» и пошла самым малым над последними метрами человеческой земли. Тротуар ближе, ближе, вот уже и тень «галоши» на колючки упала… Все, Зона! И сразу такой озноб по коже. Каждый раз у меня этот озноб, и до сих пор я не знаю, то ли это так Зона меня встречает, то ли нервишки у сталкера шалят. Каждый раз думаю: вернусь и спрошу, у других бывает то же самое или нет, и каждый раз забываю.

So we made it to the end of the street and the turn nice and easy. Kirill looked at me: should he turn? I signaled: as slow as possible! Our boot turned and inched over the last feet of human earth. The sidewalk was coming closer and the boot's shadow was falling on the bramble. That's it. We were in the Zone! I felt a chill. Each time I feel that chill. And I never know if that's the Zone greeting me or my stalker's nerves acting up. Each time I think that when I get back I'll ask if others have the same feeling or not, and each time I forget.

Ну, ладно, ползем потихоньку над бывшими огородами, двигатель под ногами гудит ровно, спокойно, ему-то что, его не тронут. И тут мой Тендер не выдержал. Не успели мы еще до первой вешки дойти, как принялся он болтать. Ну, как обычно новички болтают в Зоне: зубы у него стучат, сердце заходится, себя плохо помнит, и стыдно ему, и удержаться не может. По-моему, это у них вроде поноса, от человека не зависит, а льет себе и льет. И чего только они не болтают!

То начнет пейзажем восхищаться, то примется высказывать свои соображения по поводу пришельцев, а то и вообще к делу не относящееся, вот как Тендер сейчас завел про свой новый костюм и уже остановиться не может. Сколько он заплатил за него, да какая шерсть тонкая, да как ему портной пуговицы менял…

All right, so there we were crawling quietly over what used to be gardens. The engine was humming evenly under our feet, calmly –– it didn't care, nothing was going to hurt it here. Then old Tender broke. We hadn't even gotten to the first pylon when he started gabbing. All the greenhorns usually run off at the mouth in the Zone: his teeth were chattering, his heart thumping, his memory fading, and he was embarrassed and yet he couldn't control himself. I think it's like a runny nose with them. It doesn't depend on the person at all –– it just flows and flows. And what nonsense they babble! They flip out over the landscape or they express their views on the Visitors, or they talk about things having no relation to the Zone –– like Tender, who got all wound up over his new suit and couldn't stop. How much he had paid for it, how fine the wool was, how the tailor changed the buttons for him….

–  Замолчи, – говорю.

"Shut up."

Он грустно так на меня посмотрел, губами пошлепал и опять: сколько шелку на подкладку пошло. А огороды уже кончаются, под нами уже глинистый пустырь, где раньше городская свалка была, и чувствую я – ветерком здесь тянет. Только что никакого ветра не было, а тут вдруг потянуло, пылевые чертики побежали, и вроде бы я что-то слышу.

He looked at me pitifully, flopped his lips, and went on: how much silk it took for the lining. The gardens had ended by now, the clayey lot that used to be the town dump was under us. And I felt a light breeze. Except there was no wind at all, and suddenly there was a gust and the tumbleweed scattered, and I thought I heard something.

–  Молчи, сволочь! – говорю я Тендеру.

"Shut up, you bastard!" I said to Tender.

Нет, никак не может остановиться. Теперь про конский волос завел. Ну, тогда извини.

No, he couldn't shut himself up. He was on the pockets now. I had no choice.

–  Стой, – говорю Кириллу.

"Stop the boot!" I said to Kirill.

Он немедленно тормозит. Реакция хорошая, молодец. Беру я Тендера за плечо, поворачиваю его к себе и с размаху ладонью ему по забралу. Треснулся он, бедняга, носом в стекло, глаза закрыл и замолчал. И как только он замолчал, я услышал: тр-р-р… тр-р-р… тр-рр… Кирилл на меня смотрит, зубы стиснуты, рот оскален. Я рукой ему показываю, стой, мол, стой, ради бога, не шевелись. Но ведь он тоже этот треск слышит, и, как у всех новичков, у него сразу позыв действовать, делать что-нибудь. «Задний ход?» – шепчет. Я ему отчаянно головой мотаю, кулаком перед самым шлемом трясу: нишкни, мол. Эх, мать честная! С этими новичками не знаешь куда смотреть – то ли в поле смотреть, то ли на них. И тут я про все забыл. По-над кучей старого мусора, над битым стеклом и тряпьем разным поползло этакое дрожание, трепет какой-то, ну как горячий воздух в полдень над железной крышей, перевалило через бугор и пошло, пошло, пошло нам наперерез, рядом с самой вешкой, над дорогой задержалось, постояло с полсекунды или это мне показалось только? – и утянулось в поле, за кусты, за гнилые заборы, туда, к кладбищу старых машин.

He braked immediately. Good reflexes, I was proud of him. I took Tender by the shoulder, turned him toward me, and smacked him in the visor. He cracked his nose, poor guy, against the glass, closed his eyes, and shut up. And as soon as he was quiet, I heard it. Trrr, trrr, trrr… · Kirill looked over at me, jaws clenched, teeth bared. motioned for him to be still. God, please be still, don't move a muscle. But he also heard the crackle, and like all greenhorns, he had the urge to do something immediately, anything. "Reverse?" he whispered. I shook my head desperately and waved my fist right under his visor -cut it out. Honest to God, with these greenhorns you never know which way to look, at the field or at them. And then I forgot about everything. Over the pile of old refuse, over broken glass and rags, crawled a shimmering, a trembling, sort of like hot air at noon over a tin roof. It crossed over the hillock and moved on and on toward us, right next to the pylon; it hovered for a second over the road –– or did I just imagine it? –– and slithered into the field, behind the hushes and the rotten fences, back there toward the automobile graveyard.

Черт их побрал, очкариков, – надо же, сообразили, где дорогу провесить: по выемке! Ну, и я тоже хорош, куда это мои глаза дурацкие глядели, когда я ихней картой восхищался?

Damn those eggheads! Some thinking to lay the road over the dump! And I had been really sharp myself –– what was I thinking of when I raved over their stupid map?

–  Давай малый вперед, – говорю я Кириллу.

"Low speed forward," I said to Kirill.

–  А что это было?

"What was that?"

–  А хрен его знает!.. Было и нету, и слава богу. И заткнись, пожалуйста. Ты сейчас не человек, понял? Ты сейчас машина, рычаг мой…

Тут я спохватился, что меня, похоже, тоже словесный понос одолевать начинает.

"The devil knows. It was, and now it's gone. Thank God. And shut up, please, you're not a human being now, do you understand? You are a machine, my steering wheel." I suddenly realized that I was running off at the mouth.

–  Все, – говорю. – Ни слова больше.

"Enough. Not another word."

Хлебнуть бы сейчас! Барахло эти скафандры, вот что я вам скажу. Без скафандра я, ей-богу, столько прожил и еще столько же проживу, а без хорошего глотка в такой вот момент… Ну да ладно!

I wanted another drink. Let me tell you, these diving suits were nonsense. I lived through so much without a damn suit and will live through so much more, but without a big glug at a moment like this  –– well, enough of that!

Ветерок вроде бы упал, и ничего дурного вокруг не слышно, только двигатель гудит спокойно так, сонно. А вокруг солнце, а вокруг жара… Над гаражом марево… Все вроде бы нормально, вешки одна за другой мимо проплывают. Тендер молчит, Кирилл молчит, шлифуются новички. Ничего, ребята, в Зоне тоже дышать можно, если умеючи… А вот и двадцать седьмая вешка – железный шест и красный круг на нем с номером 27. Кирилл на меня посмотрел, кивнул я ему, и наша «галоша» остановилась.

The breeze seemed to have died down and I didn't hear anything bad. The only sound was the calm, sleepy hum of the motor. It was very sunny and it was hot. There was a haze over the garage. Everything seemed all right, the pylons sailed past, one after the other, Tender was quiet, Kirill was quiet. The greenhorns were getting a little polish. Don't worry, fellows, you can breathe in the Zone, too, if you know what you're about. We got to Pylon 27; the metal sign had a red circle with the number 27 in it. Kirill looked at me, I nodded, and our boot stopped moving.

Цветочки кончились, пошли ягодки. Теперь самое главное для нас – полнейшее спокойствие. Торопиться некуда, ветра нет, видимость хорошая, все как на ладони. Вон канава проходит, где Слизняк гробанулся, – пестрое там что-то виднеется, может, тряпье его. Паршивый был парень, упокой господи его душу, жадный, глупый, грязный, только такие вот со Стервятником и связываются, таких Стервятник Барбридж за версту видит и под себя подгребает… А вообще-то Зона не спрашивает, плохой ты или хороший, и спасибо тебе, выходит, Слизняк: дурак ты был, даже имени настоящего твоего никто не помнит, а умным людям показал, куда ступать нельзя… Так. Конечно, лучше всего добраться бы нам теперь до асфальта. Асфальт ровный, на нем все виднее, и трещина там эта знакомая. Только вот не нравятся мне эти бугорочки! Если по прямой к асфальту идти, проходить придется как раз между ними. Ишь стоят, будто ухмыляются, ожидают. Нет, промежду вами я не пойду. Вторая заповедь сталкера: либо справа, либо слева все должно быть чисто на сто шагов. А вот через левый бугорочек перевалить можно… Правда, не знаю я, что там за ним. На карте как будто ничего не было, но кто же картам верит?..

The blossoms had fallen off and it was the time for berries. Now the most important thing for us was total calm. There was no rush. The wind was gone, the visibility good. It was as smooth as silk. I could see the ditch where Slimy had kicked off. There was something colored in it –– maybe his clothes. He was a lousy guy, God rest his soul. Greedy, stupid, and dirty. Just the type to get mixed up with Buzzard Burbridge. Buzzard sees them coming a mile away and gets his claws into them. In general, the Zone doesn't ask who the good guys are and who the bad ones are. So thanks to you, Slimy. You were a damned fool, and no one remembers your real name, but at least you showed the smart people where not to step…. Of course, our best bet would have been to get onto the asphalt. The asphalt is smooth and you can see what's on it, and I know that crack well. I just didn't like the looks of those two hillocks! A straight line to the asphalt led right between them. There they were, smirking and waiting. Nope, I won't go between them. A stalker commandment states that there should be at least a hundred feet of clear space either on your left or your right. So, we can go over the left hillock. Of course, I didn't know what was on the other side. There didn't seem to be anything on the map, but who trusts maps?

–  Слушай, Рэд, – шепчет мне Кирилл. – Давай прыгнем, а? На двадцать метров вверх и сразу вниз, вот мы и у гаража, а?

"Listen, Red," whispered Kirill, "why don't we jump over? Twenty yards up and then straight down, and we're right by the garage. Huh?"

–  Молчи, дурак, – говорю я. – Не мешай, молчи.

"Shut up, you jerk," I said. "Don't bother me."

Вверх ему. А долбанет тебя там на двадцати метрах? Костей ведь не соберешь. Или комариная плешь где-нибудь здесь объявится, тут не то что костей, мокрого места не останется. Ох уж эти мне рисковые, не терпится ему, видишь ты: давай прыгнем… В общем, как до бугра идти – ясно, а там постоим, посмотрим. Сунул я руку в карман, вытащил горсть гаек. Показал их Кириллу на ладони и говорю:

He wants to go up. And what if something gets you at twenty yards? They'll never find all your bones. Or maybe the mosquito mange would appear somewhere around here, then there wouldn't even be a little damp spot left of you. I've had it up to here with these risk-takers. He can't wait: let's jump, he says. It was clear how to get to the hillock. And then we'd stay there for a bit and think about the next move. I pulled out a handful of nuts and bolts from my pocket. I held them in my palm and showed them to Kirill.

–  Мальчика с пальчик помнишь? Проходили в школе? Так вот сейчас будет все наоборот. Смотри! – И бросил я первую гаечку. Недалеко бросил, как положено. Метров на десять. Гаечка прошла нормально. – Видел?

"Do you remember the story of Hansel and Gretel? Studied it in school? Well, we're going to do it in reverse. Watch!" I threw the first nut. Not far, just like I wanted, about ten yards. The nut got there safely. "Did you see that?"

–  Ну? – говорит.

"So?" he said.

–  Не «ну», а видел, я спрашиваю?

"Not 'so.' I asked if you saw it?"

–  Видел.

"I saw it."

–  Теперь самым малым веди «галошу» к этой гаечке и в двух метрах до нее не доходя остановись. Понял?

"Now drive the boot at the lowest speed over to the nut and stop two feet away from it. Got it?"

–  Понял. Гравиконцентраты ищешь?

"Got it. Are you looking for graviconcentrates?"

–  Что надо, то и ищу. Подожди, я еще одну брошу. Следи, куда упадет, и глаз с нее больше не спускай.

"I'm looking for what I should be looking for. Wait, I'll throw another one. Watch where it goes and don't take your eyes off it again."

Бросил я еще одну гайку. Само собой, тоже прошла нормально и легла рядом с первой.

The second nut also went fine and landed next to the first one.

–  Давай, – говорю.

"Let's go."

Тронул он «галошу». Лицо у него спокойное и ясное. Сделалось: видно, все понял. Они ведь все, Очкарики, такие. Им главное название придумать. Пока не придумал, смотреть на него жалко, дурак дураком. Ну а как придумал какой-нибудь гравиконцентратор, тут ему словно все понятно становится, и сразу ему жить легче.

He started the boot. His face was calm and clear. Obviously he understood. They're all like that, the eggheads, the most important thing for them is to find a name for things. Until he had come up with a name, he was too pathetic to look at –– a real idiot. But now that he had some label like graviconcentrate, he thought that he understood everything and life was a breeze.

Прошли мы первую гайку, прошли вторую, третью. Тендер вздыхает, с ноги на ногу переминается и то и дело зевает от нервности с этаким собачьим прискуливанием, томно ему, бедняге. Ничего, это ему на пользу. Пяток кило он сегодня скинет, это лучше всякой диеты… Бросил я четвертую гаечку. Как-то она не так прошла. Не могу объяснить, в чем дело, но чувствую – не так, и сразу хвать Кирилла за руку.

We passed the first nut, and the second, and a third. Tender was sighing and shifting from foot to foot and yawning nervously –– he was feeling trapped, poor fellow. It would do him good. He'd knock off ten pounds today, this was better than any diet. I threw a fourth nut. There was something wrong with its trajectory. I couldn't explain what was wrong, but I sensed that it wasn't right. I grabbed Kirill's hand.

–  Стой, – говорю. – Ни с места…

"Hold it," I said. "Don't move an inch."

А сам взял пятую и кинул повыше и подальше. Вот она, «плешь комариная»! Гаечка вверх полетела нормально, вниз тоже вроде нормально было пошла, но на полпути ее словно кто-то вбок дернул, да так дернул, что она в глину ушла и с глаз исчезла.

I picked up another one and threw it higher and further. There it was, the mosquito mange! The nut flew up normally and seemed to be dropping normally, but halfway down it was as if something pulled it to the side, and pulled it so hard that when it landed it disappeared into the clay.

–  Видал? – говорю я шепотом.

"Did you see that?" I whispered.

–  В кино только видел, – говорит, а сам весь вперед подался, того и гляди с «галоши» сверзится. – Брось еще одну, а?

"Only in the movies." He was straining to see and I was afraid he'd fall out of the boot. "Throw another one, huh?"

Смех и грех. Одну! Да разве здесь одной обойдешься? Эх, наука!.. Ладно, разбросал я еще восемь гаек, пока «плешь» не обозначил. Честно говоря, и семи хватило бы, но одну я специально для него бросил, в самую середку, пусть полюбуется на свой концентрат. Ахнула она в глину, словно это не гаечка упала, а пятипудовая гиря. Ахнула и только дырка в глине. Он даже крякнул от удовольствия.

It was funny and sad. One! As though one would be enough! Oh, science. So I threw eight more nuts and bolts until I knew the shape of this mange spot. To be honest, I could have gotten by with seven, but I threw one just for him smack into the middle, so that he could enjoy his concentrate. It crashed into the clay like it was a ten-pound weight instead of a bolt. It crashed and left a hole in the clay. He grunted with pleasure.

–  Ну ладно, – говорю. – Побаловались, и хватит. Сюда смотри. Кидаю проходную, глаз с нее не спускай.

"OK," I said, "we had our fun, now let's go. Watch closely. I'm throwing out a pathfinder, don't take your eyes off it."

Короче, обошли мы «комариную плешь» и поднялись на бугорочек. Бугорочек этот как кот нагадил, я его до сегодняшнего дня вообще не примечал. Да… Ну, зависли мы над бугорочком, до асфальта рукой подать, шагов двадцать. Место чистейшее, каждую травинку видно, каждую трещинку. Казалось бы, ну что? Кидай гайку, и с богом.

So we got around the mosquito mange spot and got up on the hillock. It was so small that it looked like a cat turd. I had never even noticed it before. We hovered over the hillock. The asphalt was less than twenty feet away. It was clear. I could see every blade of grass, every crack. It looked like a snap. Just throw the nut and be on with it.

Не могу кинуть гайку.

I couldn't throw the nut.

Сам не понимаю, что со мной делается, но гайку кинуть никак не решусь.

I didn't understand what was happening to me, but I just couldn't make up my mind to throw that nut.

–  Ты что, – говорит Кирилл, – чего мы стоим?

"What's the matter?" asked Kirill. "Why are we just standing here?"

–  Подожди, – говорю. – Замолчи, ради бога.

"Wait," I said. "Just shut up."

Сейчас, думаю, кину гаечку, спокойненько пройдем, как по маслу проплывем, травинка не шелохнется, – полминуты, а там и асфальт… И тут вдруг потом меня как прошибет! Даже глаза залило, и уже знаю я, что гаечку туда кидать не буду. Влево пожалуйста, хоть две. И дорога туда длиннее, и камушки какие-то я там вижу не шибко приятные, но туда я гаечку кинуть берусь, а прямо ни за что. И кинул я гаечку влево. Кирилл ничего не сказал, повернул «галошу», подвел к гайке и только тогда на меня посмотрел. И вид у меня, должно быть, был очень нехорош, потому что он тут же отвел глаза.

I thought I'd toss the nut and then we'll quietly move along, like coasting on melted butter, without disturbing a blade of grass. Thirty seconds and we're on the asphalt. And suddenly I broke out in a sweat! My eyes were blinded by it. And I knew that I wouldn't be throwing the nut there. To the left, as many as you want. The road was longer that way, and there was a bunch of pebbles that didn't seem too cozy, but I was ready to throw in that direction. But not straight ahead. Not for anything. So I threw the nut to the left. Kirill said nothing, turned the boot, and drove up to the nut. Then he looked over at me. I must have looked pretty bad because he looked away immediately.

–  Ничего, – я ему говорю. – Кривой дорогой ближе. – И кинул последнюю гаечку на асфальт.

"It's all right," I said. "The path around is faster." I tossed the last nut onto the asphalt.

Дальше дело пошло проще. Нашел я свою трещинку, чистая она оказалась, милая моя, никакой дрянью не заросла, цвет не переменила, смотрел я на нее и тихо радовался. И довела она нас до самых ворот гаража лучше всяких вешек.

It was a lot simpler after that. I found the crack, and it was still clean, not overgrown with any garbage, and unchanged in color. I just looked at it and rejoiced in silence. It led us to the garage door better than any pylons or signposts.

Я приказал Кириллу снизиться до полутора метров, лег на брюхо и стал смотреть в раскрытые ворота. Сначала с солнца, ничего не было видно, черно и черно, потом глаза привыкли, и вижу я, что в гараже с тех пор ничего вроде бы не переменилось. Тот самосвал как стоял на яме, так и стоит, целехонький стоит, без дыр, без пятен, и на цементном полу вокруг все как прежде потому, наверное, что «ведьмина студня» в яме мало скопилось, не выплескивался он с тех пор ни разу. Одно мне только не понравилось: в самой глубине гаража, где канистры стоят, серебрится что-то. Раньше этого не было. Ну ладно, серебрится так серебрится, не возвращаться же теперь из-за этого! Ведь не как-нибудь особенно серебрится, а чуть-чуть, самую малость, и спокойно так, вроде бы даже ласково… Поднялся я, отряхнул брюхо и поглядел по сторонам. Вон грузовики на площадке стоят, действительно, как новенькие, – с тех пор, как я последний раз здесь был, они, по-моему, еще новее стали, а бензовоз тот совсем, бедняга, проржавел, скоро разваливаться начнет. Вон и покрышка валяется, которая у них на карте…

I ordered Kirill to descend to four feet. I lay Bat on my belly and looked into the open doors. At first I couldn't see anything because of the bright sunlight. Just blackness. Then my eyes grew accustomed and I saw that nothing seemed to have changed in the garage since the last time. The dump truck was still parked over the pit, in perfect shape, without any holes or spots. And everything was still the same on the cement Boor –– probably because there wasn't too much witches' jelly in the pit and it hadn't splashed out since that time. There was only one thing that I didn't like. In the very back of the garage, near the canisters, I could see something silvery. That hadn't been there before. Well, all right, so there was something silvery, we couldn't go back now just because of that! I mean it didn't shine in any special way, just a little bit and in a calm, even a gentle way. I just got up, brushed myself off, and looked around. There were the trucks on the lot, just like new. Even newer than they had been the last time I was here. And the gasoline truck, the poor bastard was rusted through and ready to fall apart. There was the cover on the ground, just like on that map of theirs.

Не понравилась мне эта покрышка. Тень от нее какая-то ненормальная. Солнце нам в спину, а тень к нам протянулась. Ну да ладно, до нее далеко. В общем, ничего, работать можно. Только что это там все-таки серебрится? Или это мерещится мне? Сейчас бы закурить, присесть тихонечко и поразмыслить, почему над канистрами серебрится, почему рядом не серебрится… тень почему такая от покрышки… Стервятник Барбридж про тени что-то рассказывал, диковинное что-то, но безопасное… С тенями здесь бывает. А вот что это там все-таки серебрится? Ну прямо как паутина в лесу на деревьях. Какой же это паучок ее там сплел? Ох, ни разу я еще жучков-паучков в Зоне не видел. И хуже всего, что «пустышка» моя как раз там, шагах в двух от канистр, валяется. Надо мне было тогда же ее и упереть, никаких бы забот сейчас не было. Но уж больно тяжелая, стерва, полная ведь, поднять-то я ее мог, но на горбу тащить, да еще ночью, да на карачках… а кто пустышек ни разу не таскал, пусть попробует: это все равно что пуд воды без ведер нести… Так идти, что ли? Надо идти. Хлебнуть бы сейчас… Повернулся я к Тендеру и говорю:

I didn't like the looks of that cover. Its shadow wasn't right. The sun was at our backs, yet its shadow was stretching toward us. Well, all right, it was far enough away from us. It seemed OK, we could get on with our work. But what was the silvery thing shining back there? Was it just my imagination? It would be nice to have a smoke now and sit for a spell and mull it all over –– why there was that shine over the canisters, why it didn't shine next to them, why the cover was casting that shadow. Buzzard Burbridge told me something about the shadows, that they were weird but harmless. Something happens here with the shadows. But what was that silvery shine? It looked just like cobwebs on the trees in a forest. What kind of spider could have spun it? I had never seen any bugs in the Zone. The worst part was that my empty was right there, two steps from the canisters. I should have stolen it that time. Then we wouldn't be having any of these problems now. But it was too heavy. After all, the bitch was full, I could pick it up all right, but as for dragging it on my back, in the dark, on all fours… . If you haven't carried an empty around, try it: it's like hauling twenty pounds of water without a pail. It was time to go. I wished I had a drink. I turned to Tender.

–  Сейчас мы с Кириллом пойдем в гараж. Ты останешься здесь за водителя. К управлению без моего приказа не притрагивайся, что бы ни случилось, хоть земля под тобой загорится. Если струсишь, на том свете найду.

"Kirill and I are going into the garage now. You stay here. Don't touch the controls without my orders, no matter what, even if the earth catches fire under you. If you chicken out, I'll find you in the hereafter."

Он серьезно мне покивал: не струшу, мол. Нос у него что твоя слива, здорово я ему врезал… Ну, спустил я тихонечко аварийные блок-тросы, посмотрел еще раз на это серебрение, махнул Кириллу и стал спускаться. Встал на асфальт, жду, пока он спустится по другому тросу.

He nodded at me seriously, as if to say, I won't chicken out. His nose looked like a plum, I had really given him a solid punch. I lowered the emergency pulley ropes carefully, checked out the silvery glow one more time, waved Kirill on, and started down. On the asphalt, I waited for him to come down the other rope.

–  Не торопись, – говорю ему. – Не спеши. Меньше пыли.

"Don't rush," I said. "No hurry. Less dust."

Стоим мы на асфальте, «галоша» рядом с нами покачивается, тросы под ногами ерзают. Тендер башку через перила выставил, на нас смотрит, и в глазах у него отчаяние. Надо идти. Я говорю Кириллу:

We stood on the asphalt, the boot swaying next to us, and the ropes wriggling under our feet. Tender stuck his head over the rail and looked at us. His eyes were full of despair. It was time to go.

–  Иди за мной шаг в шаг, в двух шагах позади, смотри мне в спину, не зевай.

"Follow me step for step, two steps behind me, keep your eyes on my back, and stay alert."

И пошел. На пороге остановился, огляделся. Все-таки до чего же проще работать днем, чем ночью! Помню я, как лежал вот на этом самом пороге. Темно, как у негра в ухе, из ямы «ведьмин студень» языки высовывает, голубые, как спиртовое пламя, и ведь что обидно – ничего, сволочь, не освещает, даже темнее из-за этих языков кажется. А сейчас что! Глаза к сумраку привыкли, все как на ладони, даже в самых темных углах пыль видна. И действительно, серебрится там, нити какие-то серебристые тянутся от канистр к потолку, очень на паутину похоже. Может, паутина и есть, но лучше от нее подальше. Вот тут-то я и напортачил. Мне бы Кирилла рядом с собой поставить, подождать, пока и у него глаза к полутьме привыкнут, и показать ему эту паутину, пальцем в нее ткнуть. А я привык один работать, у самого глаза пригляделись, а про Кирилла я и не подумал.

I went on. I stopped in the doorway to look around. It's a hell of a lot easier working in the daylight than at night! I remember lying in that same doorway. It was pitch black and the witches' jelly was shooting tongues of flame up from the pit, pale blue, like burning alcohol. It didn't make things any lighter. In fact, the bastards made it seem even darker. And now, it was a snap! My eyes had gotten used to the murky light, and I could even see the dust in the darkest corners. And there really was something silvery over there –– there were silvery threads stretching to the ceiling from the canisters. They sure looked like a spider's web. Maybe that's all it was, too, but I was going to keep away from it. That's where I made my mistake. I should have stood Kirill right next to me, waited for his eyes to grow accustomed to the light, too, and then pointed out the web to him. Point it out to him. But I was used to working alone. I saw what I had to see, and I forgot all about Kirill.

Шагнул это я внутрь, и прямо к канистрам. Присел над «пустышкой» на корточки, к ней паутина вроде бы не пристала. Взялся я за один конец и говорю Кириллу:

I stepped inside and went straight for the canisters. I crouched over the empty. There didn't seem to be any web on the empty. I picked up one end and said to Kirill:

–  Ну берись, да не урони, тяжелая…

"Here, grab one, and don't drop it –– it's heavy."

Поднял я на него глаза, и горло у меня перехватило: ни слова не могу сказать. Хочу крикнуть: стой, мол, замри! – и не могу. Да и не успел бы, наверное, слишком уж быстро все получилось. Кирилл шагает через «пустышку», поворачивается задом к канистрам и всей спиной в это серебрение. Я только глаза закрыл. Все во мне обмерло, ничего не слышу, слышу только, как эта паутина рвется. Со слабым таким сухим треском, словно обыкновенная паутина лопается, но, конечно, погромче. Сижу я с закрытыми глазами, ни рук, ни ног не чувствую, а Кирилл говорит:

I looked up and felt a catch in my throat. I couldn't utter a sound. I wanted to shout "Stop! Freeze!" but I couldn't. And I probably wouldn't have had time, anyway, it all happened so fast. Kirill stepped over the empty, turned his back to the canisters, and got his whole back into the silver web. I shut my eyes. I went numb and the only thing I heard was the web tearing. It was a weak crackly noise. I was crouched there with my eyes shut, unable to feel my arms or my legs, when Kirill spoke.

–  Ну, что? – говорит. – Взяли?

"Well, shall we get on with it?"

–  Взяли, – говорю.

"Let's go."

Подняли мы «пустышку» и понесли к выходу, боком идем. Тяжеленная, стерва, даже вдвоем ее тащить нелегко. Вышли мы на солнышко, остановились у «галоши», Тендер к нам уже лапы протянул.

We picked up the empty and headed for the door, walking sideways. It was terrifically heavy, the bitch, it was hard for the two of us to drag it. We came out into the sun and stopped by the boot. Tender reached out for it.

–  Ну, – говорит Кирилл, – раз, два…

"OK," said Kirill. "One, two…."

–  Нет, – говорю, – погоди. Поставим сначала.

"No," I said. "Let's wait a sec. Put it down first."

Поставили.

We set it down.

–  Повернись, – говорю, – спиной.

"Turn around. Let's see your back."

Он без единого слова повернулся. Смотрю я – ничего у него на спине нет. Я и так и этак – нет ничего. Тогда я поворачиваюсь и смотрю на канистры. И там ничего нет.

He turned without a single word. I looked –– there was nothing on his back. I turned him this way and that, but there was nothing. I looked back at the canisters, and there was nothing there either.

–  Слушай, – говорю я Кириллу, а сам все на канистры смотрю. – Ты паутину видел?

"Listen," I said to Kirill, still looking at the canisters. "Did you see the spider web?"

–  Какую паутину? Где?

"What web? Where?"

–  Ладно, – говорю. – Счастлив наш бог.

"All right. We were lucky."

А сам про себя думаю: сие, впрочем, пока неизвестно.

But to myself I thought: actually, there's no way of knowing that yet.

–  Давай, – говорю, – берись.

"All right, let's heave-ho."

Взвалили мы «пустышку» на «галошу» и поставили ее на попа, чтобы не каталась. Стоит она, голубушка, новенькая, чистенькая, на меди солнышко играет, и синяя начинка между медными дисками туманно так переливается, струйчато. И видно теперь, что не «пустышка» это, а именно вроде сосуда, вроде стеклянной банки с синим сиропом. Полюбовались мы на нее, вскарабкались на «галошу» сами и без лишних слов – в обратный путь.

We stuffed the empty into the boot and fixed it so that it wouldn't move around. There it was, the pussycat, shiny new and clean, the copper gleaming in the sun. Its blue filling sifted cloudily in slow streams between the disks. We could see that it wasn't an empty at all, but something like a vessel, like a glass jar with blue syrup. We looked at it some more and then clambered into the boot and set off on the return trip without messing around.

Лафа этим ученым! Во-первых, днем работают. А во-вторых, ходить им тяжело только в Зону, а из Зоны «галоша» сама везет, есть у нее такое устройство, курсограф, что ли, которое ведет «галошу» точно по тому же курсу, по какому она сюда шла. Плывем мы обратно, все маневры повторяем, останавливаемся, повисим немного и дальше, и над всеми моими гайками проходим, хоть собирай их обратно в мешок.

These scientists sure have it easy! First of all, they work in daylight. And second, the only hard part is getting into the Zone, On the way back, the boot drives itself. In other words, it has a mechanism, a coursograph, I guess you'd call it, that controls the boot and drives it exactly along the course it took coming in. As we floated back, it repeated all our maneuvers, stopping and hovering for a bit, and then continuing. We went over each of my nuts and bolts. I could have gathered them up if I had wanted to.

Новички мои, конечно, сразу воспрянули духом. Головами вертят вовсю, страха у них почти не осталось, одно любопытство да радость, что все благополучно обошлось. Принялись болтать. Тендер руками замахал и грозится, что вот сейчас пообедает и сразу обратно в Зону, дорогу к гаражу провешивать, а Кирилл взял меня за рукав и принялся мне объяснять про этот свой гравиконцентрат, про «комариную плешь» то есть. Ну, я их не сразу, правда, но укротил. Спокойненько так рассказал им, сколько дураков гробанулись на радостях на обратном пути. Молчите, говорю, и глядите как следует по сторонам, а то будет с вами как с Линдоном-Коротышкой. Подействовало. Даже не спросили, что случилось с Линдоном-Коротышкой. Плывем в тишине, а я об одном думаю: как буду свинчивать крышечку. Так и этак представляю себе, как первый глоток сделаю, а перед глазами нет-нет да паутинка и блеснет.

My greenhorns were in a great mood, of course. They were turning their heads every which way and their fear was almost all gone. They started gabbing. Tender was waving his arms around and threatening to come right back after dinner to lay the road to the garage. Kirill plucked at my sleeve and started explaining his graviconcentrate phenomenon to me –– that is, the mosquito mange spot. Well, I set them straight, but not right away. I calmly told them about all the jerks who blew it on the way back. Shut up, I told them, and keep your eyes peeled, or the same thing will happen to you that happened to Shorty Lyndon. That worked. They didn't even ask what had happened to Shorty Lyndon. We floated along in silence and I only thought about one thing. How I would unscrew the cap. I was trying to picture my first gulp, but the web kept glistening before my eyes.

Короче говоря, выбрались мы из Зоны, загнали нас с «галошей» вместе в вошебойку, или, говоря по-научному, в санитарный ангар. Мыли нас там в трех кипятках и трех щелочах, облучали какой-то ерундой, обсыпали чем-то и снова мыли, потом высушили и сказали: «Валяйте, ребята, свободны!». Тендер с Кириллом поволокли «пустышку». Народу набежало смотреть – не протолкнешься, и ведь что характерно: все только смотрят и издают приветственные возгласы, а взяться и помочь усталым людям тащить ни одного смельчака не нашлось… Ладно, меня это все не касается. Меня теперь ничто не касается…

In short, we got out of the Zone, and we were sent into the delouser –– the scientists call it the medical hangar –– along with the boot. They washed us in three different boiling vats and in their alkaline solutions, smeared us with some gunk, sprinkled us with some powder, and washed us again, then dried us off and said, OK, friends, you're free! Tender and Kirill dragged the empty. There were so many people who had come to gawk that you couldn't push your way through them. And it was so typical. They were all just watching and grunting words of welcome, but not one was brave enough to lend a hand to the tired returnees. All right, that was none of my business. Now nothing concerned me any more.

Стянул я с себя спецкостюм, бросил его прямо на пол, холуи-сержанты подберут, – а сам двинул в душевую, потому что мокрый я был весь с головы до ног. Заперся я в кабинке, вытащил флягу, отвинтил крышечку и присосался к ней, как клоп. Сижу на лавочке, в коленках пусто, в голове пусто, в душе пусто, знай себе глотаю крепкое, как воду. Живой. Отпустила Зона. Отпустила, поганка. Подлая. Живой. Очкарикам этого не понять. Никому, кроме сталкера, этого не понять. И текут у меня по щекам слезы то ли от крепкого, то ли сам не знаю отчего. Высосал флягу досуха, сам мокрый, фляга сухая. Одного последнего глотка, конечно, не хватило. Ну ладно, это поправимо. Теперь все поправимо. Живой. Закурил сигарету, сижу. Чувствую, отходить начал. Премиальные в голову пришли. Это у нас в институте поставлено здорово. Прямо хоть сейчас иди и получай конвертик. А может, и сюда принесут, прямо в душевую.

I pulled off my special suit, threw it on the floor –– let the bastard sergeants pick it up –– and headed straight for the showers, because I was sopping wet from head to toe. I locked myself in a stall, got my flask, unscrewed the cap, and attached myself to it like a lamprey. I sat on the bench, my knees empty, my head empty, my soul empty. Gulping down the strong stuff like it was water. Alive. The Zone had let me out. It let me out, the bitch. The damn, treacherous bitch. I was alive. The greenhorns could never appreciate that. Only a stalker could. Tears were streaming down my cheeks, from the booze or what, I don't know. I sucked the flask dry. I was wet, and the flask was dry. It didn't have that one last gulp that I needed, of course. But that could be fixed. Everything could be fixed now. Alive. I lit a cigarette. I sat there and felt that I was coming round. The bonus pay came into my mind. That was a good deal we had at the institute. I could go right now and pick up the envelope. Or maybe they'd bring it to me here in the showers.

Стал я потихоньку раздеваться. Снял часы, смотрю, а в Зоне-то мы пробыли пять часов с минутами, господа мои! Пять часов. Меня аж передернуло. Да, господа мои, в Зоне времени нет. Пять часов… А если разобраться, что такое для сталкера пять часов? Плюнуть и растереть. А двенадцать часов не хочешь? А двое суток не хочешь? Когда за ночь не успел, целый день в Зоне лежишь рылом в землю и уже не молишься даже, а вроде бы бредишь, и сам не знаешь, живой ты или мертвый… А во вторую ночь дело сделал, подобрался с хабаром к кордону, а там патрули-пулеметчики, жабы, они же тебя ненавидят, им же тебя арестовывать никакого удовольствия нет, они тебя боятся до смерти, что ты заразный, они тебя шлепнуть стремятся, и все козыри у них на руках, иди потом, доказывай, что шлепнули тебя незаконно… И значит, снова рылом в землю молиться до рассвета и опять до темноты, а хабар рядом лежит, и ты даже не знаешь, то ли он просто лежит, то ли он тебя тихонько убивает. Или как Мослатый Исхак застрял на рассвете на открытом месте, застрял между двумя канавами, ни вправо, ни влево. Два часа по нему стреляли, попасть не могли. Два часа он мертвым притворялся. Слава богу, поверили, ушли наконец. Я его потом увидел – не узнал, сломали его, как не было человека…

I started undressing slowly. I took off my watch, and saw that we had spent five hours in the Zone. My God! Five hours. I shuddered. God, there really is no time in the Zone. Five hours. But if you think about it, what's five hours to a stalker? A snap. How about twelve? Or how about two days? If you don't manage in one night, you spend the whole day face down on the ground. And you don't even pray, but mutter deliriously, and you don't know if you're dead or alive. And then you finish up the second night and get to the patrol point with your swag. The guards are there with their machine guns. And those bastards, those toads really hate you. There's no great joy in arresting you, they're terrified that you're contaminated. All they want to do is bump you off and they've got all the aces-go prove that you were killed illegally. So that means you bury your face in the dirt again and pray until dawn and until dark again. And the swag lies next to you and you don't know whether it's just lying there or slowly killing you. Or you could end up like Knuckles Itzak, who got stuck at dawn in an open space. He got off the track and ended up between two ditches. He couldn't go right or left. They shot at him for two hours, but couldn't hit him. For two hours he made believe he was dead. Thank God, they finally believed it and left. I saw him after that. I couldn't even recognize him. He was a broken man, no longer human.

Отер я слезы и включил воду. Долго мылся. Горячей мылся, холодной мылся, снова горячей. Мыла целый кусок извел. Потом надоело. Выключил душ и слышу: барабанят в дверь, и Кирилл весело орет:

I wiped my tears and turned on the water. I showered for a long lime. First hot, then cold, then hot again. I used up a whole bar of soap. Then I got bored. I turned off the shower. Someone was banging on the door. Kirill was shouting:

–  Эй, сталкер, вылезай! Зелененькими пахнет!

"Hey, you stalker! Come on out of there! There's a scent of the green around here.

Зелененькие это хорошо. Открыл я дверь, стоит Кирилл в одних трусах, веселый, без никакой меланхолии и конверт мне протягивает.

Greenbacks, that's always good. I opened the door. He was standing there, half naked, in his shorts. He was ecstatic, his melancholy gone. He handed me the envelope.

–  Держи, – говорит, – от благодарного человечества.

"Here," he said. "From a grateful humanity.

–  Кашлял я на твое человечество! Сколько здесь?

"I spit on your humanity. How much is there?"

–  В виде исключения и за геройское поведение в опасных обстоятельствах – два оклада!

"In view of your bravery beyond the call of duty, and as an exception, two months' pay!"

Да. Так жить можно. Если бы мне здесь за каждую «пустышку» по два оклада платили, я бы Эрнеста давным-давно подальше послал.

Yes, I could live on that kind of money. If I could get two months' pay for every empty, I could have sent Ernest packing a long time ago.

–  Ну как, доволен? – спрашивает Кирилл, а сам сияет – рот до ушей.

"Well, are you pleased?" He was glowing, positively radiant, grinning from ear to ear.

–  Ничего, – говорю. – А ты?

Он ничего не сказал. Обхватил меня за шею, прижал к потной своей груди, притиснул, оттолкнул и скрылся в соседней кабине.

"Not bad. And you?" He didn't answer. He hugged my neck, pressed me to his sweaty chest, pushed me away, and disappeared into the next stall.

–  Эй! – кричу я ему вслед. – А Тендер что? Подштанники небось стирает?

"Hey!" I shouted after him. "How's Tender? Washing out his underpants, I bet?"

–  Что ты! Тендера там корреспонденты окружили, ты бы на него посмотрел, какой он важный… Он им так компетентно излагает…

"No way. Tender is surrounded by reporters. You should see him. He's such a big shot. He's telling them authoritatively… ."

–  Как, – говорю, – излагает?

"How is he telling them?"

–  Компетентно.

"Authoritatively."

–  Ладно, – говорю, – сэр. В следующий раз захвачу словарь, сэр. – И тут меня словно током ударило. – Подожди, Кирилл, – говорю. – Ну-ка выйди сюда.

"OK, sir. Next time I'll bring my dictionary along, sir." Then it was like an electric shock. "Wait, Kirill. Come out here."

–  Да я уже голый, – говорит.

"I'm naked."

–  Выйди, я не баба!

"Come out. I'm not a dame."

Ну, он вышел. Взял я его за плечи, повернул спиной. Нет. Показалось. Чистая спина. Струйки пота засохли.

He came out. I took him by the shoulders and turned his back toward me. Nope. I must have imagined it. His back was clean. The rivulets of sweat dried up.

–  Чего тебе моя спина далась? – спрашивает он.

"What's with you and my back?" he asked.

Отвесил я ему пинка по голому телу, нырнул к себе в душевую и заперся. Нервы, черт бы их подрал. Там мерещилось, здесь мерещится… К дьяволу все это! Напьюсь сегодня как лошадь. Ричарда бы ободрать, вот что! Надо же, стервец, как играет… Ни с какой картой его не возьмешь. Я уж и передергивать пробовал, и карты под столом крестил, и по-всякому…

I kicked him in his bare can and dove into my stall and locked the door. Damn my nerves. I was seeing things there, and now I was seeing them here. The hell with it all! I'd get tanked up tonight. I'd really like to beat Richard, that's what I'd like. That bum can really play cards. Can't beat him with any hand. I tried reshuffling, even blessing them under the table.

–  Кирилл! – кричу. – В «Боржч» сегодня придешь?

"Kirill," I shouted. "Are you going to the Borscht tonight?"

–  Не в «Боржч», а в «Борщ», сколько раз тебе говорить…

"It's not the 'Borscht,' it's pronounced 'Borshch.' How many times do I have to tell you."

–  Брось! Написано «Боржч». Ты к нам со своими порядками не суйся. Так придешь или нет? Ричарда бы ободрать…

"Skip it. It's spelled B-O-R-S-C-H-T Don't bug us with your customs. Are you going or not? I'd love to beat Richard."

–  Ох, не знаю, Рэд. Ты ведь, простая твоя душа, и не понимаешь, какую мы штуку притащили…

"Oh, I don't know, Red. You simple soul, you don't understand what it is we've brought back."

–  А ты-то понимаешь?

"And I suppose you do?"

–  Я, впрочем, тоже не понимаю. Это верно. Но теперь, во-первых, понятно, для чего эти «пустышки» служили, а во-вторых, если одна моя идейка пройдет… Напишу статью, и тебе ее персонально посвящу: Рэдрику Шухарту, почетному сталкеру, с благоговением и благодарностью посвящаю.

"Well, I don't either. That's true. But now for the First time we know what the empties are for, and if my bright idea works, I'll write a monograph. I'll dedicate it to you personally: To Redrick Schuhart, honored stalker, with respect and gratitude."

–  Тут-то меня и упекут на два года, – говорю я.

"And they'll put me away for two years."

–  Зато в науку войдешь. Так эту штуку и будут называть «банка Шухарта». Звучит?

"But you'll go down in science. That's what they'll call it, 'Schuhart's jar.' Like the sound of it?"

Пока мы так трепались, я оделся. Сунул пустую флягу в карман, пересчитал зелененькие и пошел себе.

While we were bulling, I dressed. put the empty Bask in my pocket, counted my money, and left.

–  Счастливо тебе оставаться, сложная твоя душа…

"Good luck, you complicated soul."

Он не ответил – вода сильно шумела.

He didn't answer. The water was making a lot of noise.

Смотрю: в коридоре господин Тендер собственной персоной, красный весь и надутый, что твой индюк. Вокруг него толпа, тут и сотрудники, и корреспонденты, и пара сержантов затесалась (только что с обеда, в зубах ковыряют), а он знай себе болбочет: «Та техника, которой мы располагаем, – болбочет, – дает почти стопроцентную гарантию успеха и безопасности…» Тут он меня увидал и сразу несколько усох, улыбается, ручкой делает. Ну, думаю, надо удирать. Рванул я, однако не успел. Слышу: топочут позади.

There was Tender in person in the corridor. Red and puffed up like a turkey. Surrounded by coworkers, reporters, and 3 couple of sergeants (fresh from eating and picking their teeth), he was babbling on and on. "The technology that we command," he blathered, "almost completely guarantees success and safety." Then he saw me and dried up a bit. He smiled and made little waving motions with his hand. Well, I'd better split, I thought. I made for the door, but they caught me. I heard footsteps behind me.

–  Господин Шухарт! Господин Шухарт! Два слова о гараже!

"Mr. Schuhart! Mr. Schuhart! A few words about the garage!"

–  Комментариев не имею, – отвечаю я и перехожу на бег. Но черта с два от них оторвешься: один, с микрофоном, – справа, другой, с фотоаппаратом, – слева.

"No comment." I broke into a run. But there was no getting away.

There was one with a mike on my right, and another with a camera on my left.

–  Видели вы в гараже что-нибудь необычное? Буквально два слова!

"Did you see anything strange in the garage. Just two words!"

–  Нет у меня комментариев! – говорю я, стараясь держаться к объективу затылком. – Гараж как гараж…

"No comment!" I said, trying to keep the back of my head to the camera. "It's just a garage."

–  Благодарю вас. Какого вы мнения о турбоплатформах?

"Thank you. How do you feel about turboplatforms?"

–  Прекрасного, – говорю я, а сам нацеливаюсь точнехонько в сортир.

"Most wonderful." I started edging toward the john.

–  Что вы думаете о целях Посещения?

"What do you think about the Visitation?"

–  Обратитесь к ученым, – говорю. И раз за дверь.

"Ask the scientists," I said, and slid behind the bathroom door.

Слышу: скребутся. Тогда я им через дверь говорю:

–  Настоятельно рекомендую, – говорю, – расспросите господина Тендера, почему у него нос как свекла. Он по скромности замалчивает, а это было наше самое увлекательное приключение.

I could hear them scratching at the door. So I called out: "I heartily recommend that you ask Mr. Tender how his nose came to look like a beet. He's too modest to bring it up, but that was our most interesting adventure there."

Как они двинут по коридору! Как лошади, ей-богу. Я выждал минуту: тихо. Высунулся: никого. И пошел себе, посвистывая. Спустился в проходную, предъявил дылде пропуск, смотрю, он мне честь отдает. Герою дня, значит.

They shot down the corridor. Faster than racehorses. I waited a minute. Silence. Stuck out my head. Nobody. And I went on my way, whistling a tune. I went down to the lobby, showed my pass to the bean-pole sergeant, and saw that he was saluting me. I guess I was the hero of the day.

–  Вольно, сержант, – говорю. – Я вами доволен.

"At ease, sergeant," said. "I'm pleased."

Он осклабился, как будто я ему бог весть как польстил.

He showed so many teeth, you'd think I was flattering him beyond all reason.

–  Ну, ты, Рыжий, молодец, – говорит. – Горжусь, – говорит, – таким знакомством.

"Well, Red, you sure are a hero. I'm proud to know you," he said.

–  Что, – говорю, – будет тебе в твоей Швеции о чем девкам рассказывать?

"So now you'll have something to tell the girls about back in Sweden?"

–  Спрашиваешь! – говорит. – Они ж у меня будут таять, как свечки!

"You bet! They'll just melt in my arms!"

Нет, ничего он парень. Я, если честно, таких рослых и румяных не люблю. Девки от них без памяти, а чего, спрашивается? Не в росте ведь дело… Иду это я по улице и размышляю, в чем же тут дело. Солнышко светит, безлюдно вокруг. И захотелось мне вдруг прямо сейчас же Гуту увидеть. Просто так. Посмотреть на нее, за руку подержать. После Зоны человеку только одно и остается – за руку девочку подержать. Особенно когда вспомнишь все эти разговоры про детей сталкеров, какие они получаются… Да уж какая сейчас Гута, мне сейчас для начала бутылку крепкого, не меньше.

I guess he's right. To tell the truth, I don't like guys who are that tall and rosy-cheeked. Women go nuts over them, and I don't know why. Height is not the important thing. I was walking down the street and thinking along these lines. The sun was shining and there was no one around. And suddenly I wanted to sec Guta right then and there. just like that. To look at her and hold her hand a while. After the Zone that's about all you can manage –– to hold hands. Especially when you think of those stories about what stalkers' children turn out like…. Who needs Guta now? What I really needed was a bottle, at least a bottle, of the hard stuff.

Миновал я автомобильную стоянку, а там и кордон. Стоят две патрульные машины во всей своей красе, широкие, желтые, прожекторами и пулеметами, жабы, ощетинились, ну и, конечно, голубые каски всю улицу загородили, не протолкнешься. Я иду, глаза опустил, лучше мне сейчас на них не смотреть, днем на них мне лучше не смотреть совсем: есть там два-три типчика, так я боюсь их узнать, скандал большой получится, если я их узнаю. Повезло им, ей-богу, что Кирилл меня в институт сманил, я их, гадов, искал тогда, пришил бы и не дрогнул…

I went past the parking lot. There was a checkpoint there. There were two patrol cars in all their glory –– low-slung and yellow, armed with searchlights and machine guns, the toads. And of course, the cops had blue helmets, too. They were blocking the whole street. There was no way to get through. I kept walking with my eyes lowered, because it would be better for me not to see them right now. Not in daylight. There's two or three characters there that I'm afraid to recognize, because if I do, that'll be the end of them. It was a good thing for them that Kirill lured me into working for the institute. Otherwise, by God, I would have found the snakes and finished them off.

Прохожу я через эту толпу плечом вперед, совсем прошел уже, и тут слышу: «Эй, сталкер!» Ну, это меня не касается, иду дальше, волоку из пачки сигаретку. Догоняет сзади кто-то, берет за рукав. Я эту руку с себя стряхнул и вполоборота вежливенько так спрашиваю:

I shouldered my way through the crowd, I was almost past it when I heard someone shout "Hey, stalker!" Well, that had nothing to do with me, so I went on, rummaging for a cigarette in my pocket. Someone caught up with me and took me by the sleeve. I shook off the hand and half turned toward the man and said politely:

–  Какого дьявола цепляешься, мистер?

"What the hell do you think you're doing, mister?"

–  Постой, сталкер, – говорит он. – Два вопроса.

"Hold it, stalker," he said. "Just two questions.

Поднял я на него глаза – капитан Квотерблад. Старый знакомый. Совсем ссохся, желтый стал какой-то.

I looked up at him. It was Captain Quarterblad. An old friend. He was all dried up and kind of yellow.

–  А, – говорю, – здравия желаю, капитан. Как ваша печень?

"Ah, greetings, captain. How's the liver?"

–  Ты, сталкер, мне зубы не заговаривай, – говорит он сердито, а сам так и сверлит меня глазами. – Ты мне лучше скажи, почему сразу не останавливаешься, когда тебя зовут?

"Don't try to talk your way out of this, stalker." He was angry and his eyes bored into me. "You'd be better off telling me why you don't stop immediately when you're called."

И уже тут как тут две голубые каски у него за спиной, лапы на кобурах, глаз не видно, только челюсти под касками шевелятся. И где у них в Канаде таких набирают? На племя их нам прислали, что ли?.. Днем я патрулей вообще-то не боюсь, но вот обыскать, жабы, могут, а это мне в данный момент ни к чему.

And right behind him were two blue helmets, hands on holsters. You couldn't see their eyes, just their jaws working under the helmets. Where in Canada do they find these guys? Have they been sent out here to breed? In general I have no fear of the patrol guards in daytime, but they could search me, the toads, and I wasn't too crazy about the idea just then.

–  Да разве вы меня звали, капитан? – говорю. – Вы же какого-то сталкера…

"Were you calling me, captain?" I said. "You were calling some stalker."

–  А ты, значит, уже и не сталкер?

"Are you trying to tell me that you're not a stalker?"

–  Как по вашей милости отсидел – бросил, – говорю. – Завязал. Спасибо вам, капитан, глаза у меня тогда открылись. Если бы не вы…

"Once the time I spent thanks to you was over, I went straight. Quit stalking. Thanks to you, captain, my eyes were opened. If it hadn't been for you….

–  Что в предзоннике делал?

"What were you doing in the Prezone Area?"

–  Как что? Я там работаю. Два года уже.

"What do you mean, what? I work there. Two years now.

И чтобы закончить этот неприятный разговор, вынимаю я свое удостоверение и предъявляю его капитану Квотербладу. Он взял мою книжечку, перелистал, каждую страничку, каждую печать просто-таки обнюхал, чуть ли не облизал. Возвращает мне книжечку, а сам доволен, глаза разгорелись, и даже зарумянился.

To bring the unpleasant conversation to a close, I showed Captain Quarterblad my papers. He took my hook and examined it page by page, sniffing and smelling every stamp and seal on it. He returned the book and I could see how pleased he was. His eyes lit up and there was color in his cheeks.

–  Извини, – говорит, – Шухарт. Не ожидал. Значит, – говорит, – не прошли для тебя мои советы даром. Что ж, это прекрасно. Хочешь верь, хочешь не верь, а я еще тогда предполагал, что из тебя толк должен получиться. Не допускал я, чтобы такой парень…

И пошел, и пошел. Ну, думаю, вылечил я еще одного меланхолика себе на голову, а сам, конечно, слушаю, глаза смущенно опускаю, поддакиваю, руками развожу и даже, помнится, ножкой застенчиво этак панель ковыряю. Эти громилы у капитана за спиной послушали-послушали, замутило их, видно, гляжу потопали прочь, где веселее. А капитан знай мне о перспективах излагает: ученье, мол, свет, неученье тьма кромешная, господь, мол, честный труд любит и ценит, – в общем, несет он эту разнузданную тягомотину, которой нас священник в тюрьме каждое воскресенье травил. А мне выпить хочется, никакого терпежу нет. Ничего, думаю, Рэд, это ты, браток, тоже выдержишь. Надо, Рэд, терпи! Не сможет он долго в таком же темпе, вот уже и задыхаться начал… Тут, на мое счастье, одна из патрульных машин принялась сигналить. Капитан Квотерблад оглянулся, крякнул с досадой и протягивает мне руку.

"Forgive me, Schuhart," he said. "I didn't expect it of you. I'm glad to see that my advice wasn't wasted on you. Why, that's marvelous. You can believe me or not, but even back then I knew that you would turn out all right. I just couldn't believe that a fellow like you…." He went on and on like a record. Looked like I had saddled myself with another cured melancholic. Of course, I listened, eyes lowered modestly, nodding, spreading my arms innocently, and if I recall, shyly scuffing the sidewalk with my foot. The gorillas behind the captain's back listened a bit, and then got bored and went off some place more exciting. Meanwhile the captain was painting glorious vistas for my future: education was the light, ignorance was darkness, and the Lord loves and appreciates honest labor, and so on and so forth. He was slinging the same bull the priest used to give us in prison every Sunday. And I really needed a drink –– toy thirst wouldn't wait. All right, I thought to myself, Red, you can put up with this too. You have to, so be patient. He can't keep it up for much longer Look, he's losing his breath al ready. A lucky break. One of the patrol cars started signaling. Captain Quarterblad looked around, heaved a sigh of dismay, and gave me his hand.

–  Ну что ж, – говорит. – Рад был с тобой познакомиться, честный человек Шухарт. С удовольствием бы опрокинул с тобой стаканчик в честь такого знакомства. Крепкого, правда, мне нельзя, доктора не велят, но пивка бы я с тобой выпил. Да вот видишь – служба! Ну, еще встретимся, – говорит.

Не приведи господь, думаю. Но ручку ему пожимаю и продолжаю краснеть и делать ножкой, – все, как ему хочется. Потом он ушел наконец, а я чуть ли не стрелой в «Боржч».

"Well, I'm glad I met you, Honest Mr. Schuhart. I would have been happy to drink to this acquaintance. I can't have whiskey, doctor's orders, but I would have enjoyed a beer. But, duty calls. We'll meet again," he said. God forbid. But I shook his hand and blushed and shuffled my feet, just like he wanted me to. He finally left me and I headed swift as an arrow for the Borscht.

В «Боржче» в это время пусто. Эрнест стоит за стойкой, бокалы протирает и смотрит их на свет. Удивительная, между прочим, вещь: как ни придешь, вечно эти бармены бокалы протирают, словно у них от этого зависит спасение души. Вот так и будет стоять хоть целый день, возьмет бокал, прищурится, посмотрит на свет, подышит на него и давай тереть: потрет-потрет, опять посмотрит, теперь уже через донышко, и опять тереть…

It's always empty that time of day in the Borscht. Ernest was behind tile bar, wiping glasses, and holding them up to the light. It's amazing, by the way, that whenever you come in, bartenders are always wiping glasses, as though their salvation depended on it or something. He'll just stand there all day –– pick up a glass, squint at it, hold it up to the light, breathe on it, and start rubbing. He'll rub and rub, look it over again (this time from the bottom) and then rub some more.

–  Здорово, Эрни! – говорю. – Хватит тебе его мучить, дыру протрешь!

"Hi, Ernie! Leave the poor thing alone. You'll rub a hole through it."

Поглядел он на меня через бокал, пробурчал что-то, будто животом, и, не говоря лишнего слова, наливает мне на четыре пальца крепкого. Я взгромоздился на табурет, глотнул, зажмурился, головой помотал и опять глотнул. Холодильник пощелкивает, из музыкального автомата доносится какое-то тихое пиликанье. Эрнест сопит в очередной бокал, хорошо, спокойно… Я допил, поставил бокал на стойку, и Эрнест без задержки наливает мне еще на четыре пальца прозрачного.

He looked at me through the glass, muttered something indistinct and without a further word poured me four fingers of vodka. I climbed up on a stool, took a sip, made a face, shook my head, and had another sip. The refrigerator was humming, the jukebox was playing something soft and low, Ernest was laboring over another glass. It was peaceful. I finished my drink and put the glass back down on the bar. Ernest immediately poured me another four fingers.

–  Ну что, полегче стало? – бурчит. – Оттаял, сталкер?

"A little better?" he muttered. "Coming round, stalker?"

–  Ты знай себе три, – говорю. – Знаешь, один тер-тер и злого духа вызвал. Жил потом в свое удовольствие.

"Stick to your wiping, why don't you. You know, one guy rubbed until he got a genie. Ended up on easy street."

–  Это кто же такой? – спрашивает Эрни с недоверием.

"Who was that?" Ernest asked suspiciously.

–  Да был такой бармен здесь, – отвечаю. – Еще до тебя.

"It was another bartender here. Before your time."

–  Ну и что?

"What happened?"

–  Да ничего. Ты думаешь, почему Посещение было? Тер он, тер… Ты думаешь, кто нас посетил, а?

"Nothing. Why do you think the Visitation happened. It was all his rubbing. Who do you think the Visitors were?"

–  Трепло ты, – говорит Эрни с одобрением.

"You're a bum," Ernie said with approval.

Вышел он на кухню и вернулся с тарелкой, жареных сосисок принес. Тарелку поставил передо мной, пододвинул кетчуп, а сам снова за бокалы. Эрнест свое дело знает. Глаз у него наметанный, сразу видит, что сталкер из Зоны, что хабар будет, и знает Эрни, чего сталкеру после Зоны надо. Свой человек Эрни! Благодетель.

He went to the kitchen and came back with a plate of grilled hot dogs. He put the plate in front of me, moved the catsup over toward me, and went back to his glasses. Ernest knows his stuff. His trained eye recognizes a stalker returned from the Zone with swag and he knows what a stalker needs after a visit to the Zone. Good old Ernie. A humanitarian.

Доевши сосиски, я закурил и стал прикидывать, сколько же Эрнест на нашем брате зарабатывает. Какие цены на хабар в Европе, я не знаю, но краем уха слышал, что «пустышка», например, идет там чуть ли не за две с половиной тысячи, а Эрни дает нам всего четыреста. «Батарейки» там стоят не меньше ста, а мы получаем от силы по двадцать. Наверное, и все прочее в том же духе. Правда, переправить хабар в Европу тоже, конечно, денег стоит. Тому на лапу, этому на лапу, начальник станции наверняка у них на содержании… В общем, если подумать, не так уж много Эрнест и заколачивает, процентов пятнадцать-двадцать, не больше, а если попадется, десять лет каторги ему обеспечено…

I finished the hot dogs, lit a cigarette, and started calculating how much Ernie must make on us. I'm not sure of the prices the loot goes for in Europe, but I'd heard that an empty can get almost 2,500, and Ernie only gives us 400· Batteries there cost at least too and we're lucky if we can get to from him. Of course, shipping the loot to Europe must cost plenty. Grease this palm and that one…. and the stationmaster must be on his payroll too. When you think about it, Ernest really doesn't make that much, maybe fifteen or twenty percent, no more. And if he gets caught, it's ten years at hard labor.

Тут мои благочестивые размышления прерывает какой-то вежливый тип. Я даже не слыхал, как он вошел. Объявляется он возле моего правого локтя и спрашивает:

–  Разрешите?

Here my honorable meditations were interrupted by some polite type. I hadn't even heard him walk in. He announced himself next to my elbow, asking permission to sit down.

–  О чем речь! – говорю. – Прошу.

"Don't mention it. Please do."

Маленький такой, худенький, с востреньким носиком и при галстуке бабочкой. Фотокарточка его вроде мне знакома, где-то я его уже видел, но где – не помню. Залез он на табурет рядом и говорит Эрнесту:

He was a skinny little guy with a sharp nose and a bow tie. His face looked familiar, but I couldn't place him. He climbed up on the stool next to me and said to Ernest.

–  Бурбон, пожалуйста! – и сразу же ко мне: – Простите, кажется, я вас знаю. Вы в Международном институте работаете, так?

"Bourbon, please!" And then turned to me. "Excuse me, but don't I know you? You work in the International Institute, don't you?"

–  Да, – говорю. – А вы?

"Yes. And you?"

Он ловко выхватывает из кармашка визитку и кладет передо мной. Читаю: «Алоиз Макно, полномочный агент Бюро эмиграции». Ну, конечно, знаю я его. Пристает к людям, чтобы они из города уехали. Кому-то очень надо, чтобы мы все из города уехали. Нас, понимаешь, в Хармонте и так едва половина осталась от прежнего, так им нужно совсем место от нас очистить. Отодвинул я карточку ногтем и говорю ему:

He speedily whipped out his business card and set it in front of me.

"Aloysius Macnaught, Agent Plenipotentiary of the Emigration Bureau."

Well, of course, I knew him. He bugs people to leave the city. As it is, there's hardly half the population left in Harmont, yet he has to clear the place of us completely. I pushed away his card with my fingernail.

–  Нет, – говорю, – спасибо. Не интересуюсь. Мечтаю, знаете ли, умереть на родине.

"No thanks. I'm not interested. My dream is to die in my home-town."

–  А почему? – живо спрашивает он. – Простите за нескромность, но что вас здесь удерживает?

Так ему прямо и скажи, что меня здесь держит.

"But why?" he jumped in quickly. "Forgive my indiscretion, but what's keeping you here?"

–  А как же! – говорю. – Сладкие воспоминания детства. Первый поцелуй в городском саду. Маменька, папенька. Как в первый раз пьян надрался в этом вот баре. Милый сердцу полицейский участок… – Тут я достаю из кармана свой засморканный носовой платок и прикладываю к глазам. – Нет, – говорю. – Ни за что!

"What do you mean? Fond memories of childhood. My first kiss in the municipal park. Mommy and daddy. My first time drunk, right here in this bar. The police station so dear to my heart…." I took a heavily used handkerchief from my pocket and dabbed my eyes.

"No, I can't leave for any amount!"

Он посмеялся, лизнул свой бурбон и задумчиво так говорит:

He laughed, took a tiny sip of bourbon, and spoke in a thoughtful way.

–  Никак я вас, хармонтцев, не могу понять. Жизнь в городе тяжелая. Власть принадлежит военным организациям. Снабжение неважное. Под боком Зона, живете как на вулкане. В любой момент может либо эпидемия какая-нибудь разразиться, либо что-нибудь похуже… Я понимаю, старики. Им трудно сняться с насиженного места. Но вот вы… Сколько вам лет? Года двадцать два – двадцать три, не больше… Вы поймите, наше Бюро – организация благотворительная, никакой корысти мы не извлекаем. Просто хочется, чтобы люди ушли с этого дьявольского места и включились бы в настоящую жизнь. Ведь мы обеспечиваем подъемные, трудоустройство на новом месте… молодым, таким, как вы, – обеспечиваем возможность учиться… Нет, не понимаю!

"I just can't understand you Harmonites. Life is tough in the city. There's military control. Few amenities. The Zone right next to you  –– it's like sitting on a volcano. An epidemic could break out any day. Or something worse. I can understand the old people. It's hard for them to leave. But you, how old are you? Twenty-two, twenty-three? Can't you understand that the bureau is a charitable organization, we don't profit by this in any way. We just want people to leave this hellhole and get back into the mainstream of life. We underwrite the move, find you work. For young people like you, we pay for an education. No, I just don't understand!"

–  А что, – говорю я, – никто не хочет уезжать?

"Do you mean nobody wants to leave?"

–  Да нет, не то чтобы никто… Некоторые соглашаются, особенно люди с семьями. Но вот молодежь, старики… Ну что вам в этом городе? Это же дыра, провинция…

"Not nobody. Some are leaving, particularly the ones with families. But the young folk and the old people –– what do you people want in this place? It's a hick town, a hole."

И тут я ему выдал.

I let him have it.

–  Господин Алоиз Макно! – говорю. – Все правильно. Городишко наш дыра. Всегда дырой был и сейчас дыра. Только сейчас, – говорю, – это дыра в будущее. Через эту дыру мы такое в ваш паршивый мир накачаем, что все переменится. Жизнь будет другая, правильная, у каждого будет все, что надо. Вот вам и дыра. Через эту дыру знания идут. А когда знание будет, мы и богатыми всех сделаем, и к звездам полетим, и куда хочешь доберемся. Вот такая у нас здесь дыра…

"Mr. Aloysius Macnaught! You're absolutely right. Our little town is a hole. It always has been and still is. But now it is a hole into the future. We're going to dump so much through this hole into your lousy world that everything will change in it. Life will be different. It'll be fair. Everyone will have everything that he needs. Some hole, huh? Knowledge comes through this hole. And when we have the knowledge, we'll make everyone rich, and we'll fly to the stars, and go anywhere we want. That's the kind of hole we have here."

На этом месте я оборвал, потому что заметил, что Эрнест смотрит на меня с огромным удивлением, и стало мне неловко. Я вообще не люблю чужие слова повторять, даже если эти слова мне, скажем, нравятся. Тем более что у меня это как-то коряво выходит. Когда Кирилл говорит, заслушаться можно, рот забываешь закрывать. А я вроде бы то же самое излагаю, но получается как-то не так. Может быть, потому, что Кирилл никогда Эрнесту под прилавок хабар не складывал. Ну ладно…

I broke off here, because I noticed Ernest watching me in amazement. I felt uncomfortable. I don't usually like using other people's words, even when I agree with them. Besides, it was coming out kind of funny. When Kirill speaks, you listen and forget to close your mouth. And even though I seem to be saying the same things, it doesn't come out the same. Maybe it's because Kirill never slipped Ernest any loot under the counter….

Тут мой Эрни спохватился и торопливо налил мне сразу пальцев на шесть: очухайся, мол, парень, что это с тобой сегодня? А востроносый господин Макно снова лизнул свой бурбон и говорит:

Ernie snapped to attention and hurriedly poured me six fingers of booze at once, as if to bring me back to my senses. The sharp-nosed Mr. Macnaught took another sip of his bourbon.

–  Да, конечно… Вечные аккумуляторы, «синяя панацея»… Но вы и в самом деле верите, что будет так, как вы сказали?

"Yes, of course. Eternal batteries, the blue panacea. But do you really believe things will be the way you described them?"

–  Это не ваша забота, во что я там на самом деле верю, – говорю я. – Это я про город говорил. А про себя я так скажу: чего я у вас там, в Европе, не видел? Скуки вашей не видел? День вкалываешь, вечер телевизор смотришь, ночь пришла – к постылой бабе под одеяло, ублюдков плодить. Стачки ваши, демонстрации, политика раздолбанная… В гробу я вашу Европу видел, – говорю, – занюханную.

"It's none of your business what I really believe. I was speaking for the city. As for myself, what do you have in Europe that I haven't seen? I know about your boredom. You knock yourself out all day, and watch TV all night."

–  Ну почему же обязательно Европа?..

"It doesn't necessarily have to be Europe."

–  А, – говорю, – везде одно и то же, а в Антарктиде еще вдобавок холодно.

"It's all the same, except that it's cold in Antarctica."

И ведь что удивительно: говорил я ему и всеми печенками верил в то, что говорил. И Зона наша, гадина, стервозная, убийца, во сто раз милее мне в этот момент была, чем все ихние Европы и Африки. И ведь пьян еще не был, а просто представилось мне на мгновение, как я, весь измочаленный, с работы возвращаюсь в стаде таких же кретинов, как меня в ихнем метро давят со всех сторон и как все мне обрыдло, и ничего мне не хочется.

The amazing part was that I believed it in my guts as I said it to him. Our Zone, the bitch, the killer, was a hundred times dearer to me at that second than all of their Europes and Africas. And I wasn't drunk yet, I had just pictured for a minute how I would drag myself home in a herd of cretins just like myself, how I would be pushed and squeezed in the subway, and how I was sick and tired of everything.

–  А вы что скажете? – обращается востроносый к Эрнесту.

"And what about you?" he asked Ernest.

–  У меня дело, – веско отвечает Эрни. – Я вам не сопляк какой-нибудь! Я все свои деньги в это дело вложил. Ко мне иной раз сам комендант заходит, генерал, понял? Чего же я отсюда поеду?..

"I have a business," he replied self-importantly. "I'm no punk. I've invested all my money in this business. The base commander himself comes in once in a while, a general, you understand? Why should I leave here?"

Господин Алоиз Макно принялся ему что-то втолковывать с цифрами, но я его уже не слушал. Хлебнул я как следует из бокала, выгреб из кармана кучу мелочи, слез с табуретки и первым делом запустил музыкальный автомат на полную катушку. Есть там одна такая песенка – «Не возвращайся, если не уверен». Очень она на меня хорошо действует после Зоны… Ну, автомат, значит, гремит и завывает, а я забрал свой бокал и пошел в угол к «однорукому бандиту» старые счеты сводить. И полетело время, как птичка… Просаживаю это я последний никель, и тут вваливаются под гостеприимные своды Ричард Нунан с Гуталином. Гуталин уже на бровях, вращает белками и ищет, кому бы дать в ухо, а Ричард Нунан нежно держит его под руку и отвлекает анекдотами. Хороша парочка! Гуталин здоровенный, черный, как офицерский сапог, курчавый, ручищи до колен, а Дик – маленький, кругленький, розовенький весь, благостный, только что не светится.

Mr. Aloysius Macnaught tried to make some point, quoting a lot of figures. But I wasn't listening. I took a good long gulp, pulled out a lot of change from my pocket, got off the stool and pumped the jukebox. There's a song on there: "Don't Come Back If You're Not Sure." It has a good effect on me after a trip to the Zone. The jukebox was howling and rocking. I had taken my glass into the corner where I was hoping to even old scores with the one-armed bandit. And time flew like a bird. I was putting in my last nickel when Richard Noonan and Gutalin crashed into the hospitable arms of the bar. Gutalin was blotto, rolling his eyes and looking for a place to rest his fist. Richard Noonan was tenderly holding him by the elbow and distracting him with jokes. A pretty pair! Gutalin is a huge black ape with knuckles down to his knees, and Dick is a small round pink creature that all but glows.

–  А! – кричит Дик, увидев меня. – Вот и Рэд здесь! Иди к нам, Рэд!

"Hey!" shouted Dick. "There's Red! Come over and join us!"

–  Пр-равильно! – ревет Гуталин. – Во всем городе есть только два человека – Рэд и я! Все остальные – свиньи, дети сатаны. Рэд! Ты тоже служишь сатане, но ты все-таки человек…

"R-r-right!" roared Gutalin. "There are only two real men in this whole city –– Red and me! All the rest are pigs or Satan's children. Red, you also serve the devil, but you're still human."

Я подхожу к ним со своим бокалом, Гуталин сгребает меня за куртку, сажает за столик и говорит:

I came over with my glass. Gutalin peeled off my jacket and seated me at the table.

–  Садись, Рыжий! Садись, слуга сатаны! Люблю тебя. Поплачем о грехах человеческих. Горько восплачем!

"Sit down, Red! Sit down, Satan's servant. I like you. Let's have a cry over the sins of mankind. A good long bitter wail."

–  Восплачем, – говорю. – Глотнем слез греха.

"Let's wail," I said. "Let's drink the tears of sin."

–  Ибо грядет день, – возвещает Гуталин. – Ибо взнуздан уже конь бледный, и уже вложил ногу в стремя всадник его. И тщетны молитвы продавшихся сатане. И спасутся только ополчившиеся на него. Вы, дети человеческие, сатаною прельщенные, сатанинскими игрушками играющие, сатанинских сокровищ взалкавшие, – вам говорю: слепые! Опомнитесь, сволочи, пока не поздно! Растопчите дьявольские бирюльки! – Тут он вдруг замолчал, словно забыл, как будет дальше. – А выпить мне здесь дадут? – Спросил он уже другим голосом. – Или где это я?.. Знаешь, Рыжий, опять меня с работы поперли. Агитатор, говорят. Я им объясняю: опомнитесь, сами, слепые, в пропасть валитесь и других слепцов за собой тянете! Смеются. Ну, я дал управляющему по харе и ушел. Посадят теперь. А за что?

Подошел Дик, поставил на стол бутылку.

"For the day is nigh," Gutalin announced. "For the white steed is saddled and his rider has put his foot in the stirrup. And the prayers of those who have sold themselves to Satan are in vain. Only those who have renounced him will be saved. You, children of man who were seduced by the devil, who play with the devil's toys, who dig up Satan's treasures –– I say unto you: you are blind! Awake, you bastards, before it's too late! Trample the devil's trinkets!" He stopped, as though he had forgotten what came next. "Can I get a drink here?" he suddenly asked in a different voice. "You know, Red, I've been canned again. Said I was an agitator. I keep explaining to them: Awake, blind ones, you're falling into the pit and taking others with you! They just laughed. So I punched the shop leader in the nose and split. They'll arrest me now. And for what?" Dick came over and put the bottle on the table.

–  Сегодня я плачу! – крикнул я Эрнесту.

"It's on me today!" I called to Ernest.

Дик на меня скосился.

Dick gave me a sidelong look.

–  Все законно, – говорю. – Премию будем пропивать.

"It's perfectly legal," I said. "We're drinking my bonus check."

–  В Зону ходили? – спрашивает Дик. – Что-нибудь вынесли?

"You went into the Zone?" Dick asked. "Bring anything out?"

–  Полную «пустышку», – говорю я. – На алтарь науки. И полные штаны вдобавок. Ты разливать будешь или нет?

"A full empty," I said. "For the altar of science. Are you going to pour that or not?"

–  «Пустышку»!.. – горестно гудит Гуталин. – За какую-то «пустышку» жизнью своей рисковал! Жив остался, но в мир принес еще одно дьявольское изделие… А как ты можешь знать, Рыжий, сколько горя и греха…

"An empty!" Gutalin echoed in sorrow. "You risked your life for some empty! You survived, but you brought another devil's artifact into the world. How do you know, Red, how much of sorrow and sin. . . ."

–  Засохни, Гуталин, – говорю я ему строго. – Пей и веселись, что я живой вернулся. За удачу, ребята!

"Can it, Gutalin," I said severely. "Drink and rejoice that I came back alive. To success, my friends."

Хорошо пошло за удачу. Гуталин совсем раскис, сидит, плачет, течет у него из глаз как из водопроводного крана. Ничего, я его знаю. Это у него стадия такая: обливаться слезами и проповедовать, что Зона, мол, есть дьявольский соблазн, выносить из нее ничего нельзя, а что уже вынесли, – вернуть обратно и жить так, будто Зоны вовсе нет. Дьяволово, мол, дьяволу.

Я его люблю, Гуталина. Я вообще чудаков люблю. У него когда деньги есть, он у кого попало хабар скупает, не торгуясь, за сколько спросят, а потом ночью прет этот хабар обратно, в Зону, и там закапывает… Во ревет-то, господи!

Ну ничего, он еще разойдется.

It went over well, the toast to success. Gutalin fell apart completely. He was weeping, the tears streaming like water from a spout. I know him well. It's just a phase. Weeping and preaching that the Zone is the devil's temptation. That we should take nothing out of it and return everything that we've taken. And go on living as though the Zone were not there. Leave the devil's things to the devil. I like him. Gutalin, I mean. I usually like weirdos. When he has money, he buys up the swag without haggling, for whatever price the stalkers ask, and totes it back at night into the Zone and buries it. He was wailing. But he would be stopping soon.

–  А что это такое: полная «пустышка»? – спрашивает Дик. – Просто «пустышку» я знаю, а вот что такое полная? Первый раз слышу.

"What's a full empty?" Dick asked. "I know what a plain empty is, but this is the first time I've ever heard of a full one."

Я ему объяснил. Он головой покачал, губами почмокал.

I explained it to him. He nodded and smacked his lips.

–  Да, – говорит. – Это интересно. Это, – говорит, – что-то новенькое. А с кем ты ходил? С русским?

"Yes, that's very interesting. Something new. Who did you go with? The Russian?"

–  Да, – отвечаю. – С Кириллом и с Тендером. Знаешь, наш лаборант.

"Yes, with Kirill and Tender. You know, our lab assistant."

–  Намучился с ними, наверное…

"They must have driven you crazy."

–  Ничего подобного. Вполне прилично держались ребята. Особенно Кирилл. Прирожденный сталкер, – говорю. – Ему бы опыта побольше, торопливость с него эту ребячью сбить, я бы с ним каждый день в Зону ходил.

"Nothing of the kind. They behaved quite well. Especially Kirill. He's a born stalker. He just needs a little more experience, to break him of his hurrying, and I'd go into the Zone every day with him."

–  И каждую ночь? – спрашивает он с пьяным смешком.

"And every night?" he asked with a drunken smirk.

–  Ты это брось, – говорю. – Шутки шутками…

"Drop it. A joke's a joke."

–  Знаю, – говорит он. – Шутки шутками, а за такое можно и схлопотать. Считай, что я тебе должен две плюхи…

"I know. A joke's a joke, but it can get me into a lot of trouble. I owe you one."

–  Кому две плюхи? – встрепенулся Гуталин. – Который здесь?

"Who gets one?" Gutalin got excited. "Which one is it?"

Схватили мы его за руки, еле усадили. Дик ему сигарету в зубы вставил и зажигалку поднес. Успокоили. А народу тем временем все прибавляется. Стойку уже облепили, многие столики заняты. Эрнест своих девок кликнул, бегают они, разносят кому что: кому пива, кому коктейлей, кому чистого. Я смотрю, последнее время в городе много незнакомых появилось, все больше какие-то молокососы в пестрых шарфах до полу. Я сказал об этом Дику. Дик кивнул.

We grabbed him by the arms and got him back in his chair. Dick stuck a cigarette in his mouth and lit it. We calmed him down. Meanwhile more and more people were coming in. The bar was crowded and many of the tables were taken. Ernest had gotten his girls and they were bringing drinks to the customers –– beer, cocktails, vodka. I noticed that there were a lot of new faces in town lately, mostly young punks with long bright scarves hanging to the Boor. I mentioned it to Dick. Dick nodded.

–  А как же, – говорит. – Начинается большое строительство. Институт три новых здания закладывает, а кроме того, Зону собираются стеной огородить от кладбища до старого ранчо. Хорошие времена для сталкеров кончаются…

"What do you expect? They're starting a lot of construction. The institute is putting up three new buildings and besides that they're planning to wall off the Zone from the cemetery to the old ranch. The good times are over for the stalkers."

–  А когда они у сталкеров были? – говорю. А сам думаю: «Вот тебе и на, что еще за новости? Значит, теперь не подработаешь. Ну что ж, может, это и к лучшему, соблазна меньше. Буду ходить в Зону днем, как порядочный, – деньги, конечно, не те, но зато куда безопаснее: «галоша», спецкостюм, то-се, и на патрулей наплевать… Прожить можно и на зарплату, а выпивать буду на премиальные». И такая меня тоска взяла! Опять каждый грош считать: это можно себе позволить, это нельзя себе позволить, Гуте на любую тряпку копи, в бар не ходи, ходи в кино… И серо все, серо. Каждый день серо, и каждый вечер, и каждую ночь.

Сижу я так, думаю, а Дик над ухом гудит:

"When were the good old days for stalkers?" I said. There you go, I thought, what's all this new stuff? I guess I won't be able to make a few bucks on the side any more. Maybe it's for the best. Less temptation. I'll go into the Zone in the daytime, like a decent citizen. The money's not the same, of course, but it's a lot safer. The boot, the special suit, and so on, and no worries with the border patrol. I can live on my salary, and I'll booze it up on the bonuses. Then I got really depressed. Penny-pinching again: I can afford this, I can't afford that. I'd have to save up to buy Guta the crummiest rag, no more bars, just cheap movies. It was bleak. Every day was gray, and every evening, and every night. I was sitting there thinking, and Dick was yelling in my ear.

–  Вчера в гостинице зашел я в бар принять ночной колпачок, сидят какие-то новые. Сразу они мне не понравились. Подсаживается один ко мне и заводит разговор издалека, дает понять, что он меня знает, знает, кто я, где работаю, и намекает, что готов хорошо оплачивать разнообразные услуги…

"Last night at the hotel I went into the bar for a nightcap. There were some new guys there. I didn't like their looks at all. One comes over to me and starts a conversation in a roundabout way, lets me know that he knows me, knows what I do, where I work, and hints that he's ready to pay good money for various services."

–  Шпик, – говорю я. Не очень мне интересно было это, шпиков я здесь навидался и разговоров насчет услуг наслышался.

"An informer," I said. I wasn't very interested. I've had my fill of informers and little talks about services.

–  Нет, милый мой, не шпик. Ты послушай. Я немножко с ним побеседовал, осторожно, конечно, дурачка такого состроил. Его интересуют кое-какие предметы в Зоне, и при этом предметы серьезные. Аккумуляторы, «зуда», «черные брызги» и прочая бижутерия ему не нужна. А на то, что ему нужно, он только намекал.

"No, buddy, not an informer. Listen. I chatted for a bit, carefully, of course, led him on. He's interested in certain objects in the Zone. Serious ones, at that. Batteries, itchers, black sprays, and other such baubles do nothing for him. He only hinted at what he did want.

–  Так что же ему нужно? – спрашиваю я.

"What was it?"

–  «Ведьмин студень», как я понял, – говорит Дик и странно как-то на меня смотрит.

"Witches' jelly, as far as I could understand," Dick said and looked at me strangely.

–  Ах, «ведьмин студень» ему нужен! – говорю я. – А «смерть-лампа» ему, случайно, не нужна?

"Oh, so he wants the witches' jelly, does he? How about some death lamps while he's at it?"

–  Я его тоже так спросил.

"I asked him the same thing.

–  Ну?

"And?"

–  Представь себе, нужна.

"Would you believe that he wants some, too."

–  Да? – говорю я. – Ну так пусть сам и добывает все это. Это же раз плюнуть! «Ведьмина студня» вон полные подвалы, бери ведро да зачерпывай. Похороны за свой счет.

"Yes?" I said. "Well, let him go get it himself. It's a snap. There are cellars full of witches' jelly. Let him take a bucket and bail out as much as he wants. It's his funeral."

Дик молчит, смотрит на меня исподлобья и даже не улыбается. Что за черт, нанять он меня хочет, что ли? И тут до меня дошло.

Dick said nothing and watched me without even smiling. What the hell was he thinking? Was he thinking of hiring me? And then I got it.

–  Подожди, – говорю. – Кто же это такой был? «Студень» запрещено даже в институте изучать…

"Hold on," I said. "Who was that guy? You're not allowed to study the jelly even at the institute.

–  Правильно, – говорит Дик неторопливо, а сам все на меня смотрит. – Исследования, представляющие потенциальную опасность для человечества. Понял теперь, кто это?

"Right." Dick was speaking slowly and watching me. "It's research that holds potential danger for mankind. Now do you understand who that was?"

Ничего я не понимал.

I understood nothing.

–  Пришельцы, что ли? – говорю.

Он расхохотался, похлопал меня по руке и говорит:

"The Visitors, you mean?" He laughed, patted my hand, and said:

–  Давай-ка лучше выпьем, простая ты душа!

"Why don't we just have a drink instead. You're such a simple soul!"

–  Давай, – говорю, но злюсь. Тоже мне нашли себе простую душу, сукины дети! – Эй, – говорю, – Гуталин! Хватит спать, давай выпьем.

"OK by me," I said. But I was angry. The sons of bitches think I'm such a simpleton, eh? "Hey, Gutalin," I said. "Gutalin! Wake up, let's drink!"

Нет, спит Гуталин. Положил свою черную ряшку на черный столик и спит, руки до полу свесил. Выпили мы с Диком без Гуталина.

Gutalin was fast asleep. His black cheek lay on the black tabletop and his hands drooped down to the floor. Dick and I had a drink without him.

–  Ну ладно, – говорю. – Простая я там душа или сложная, а про этого типа я бы тут же донес куда следует. Уж на что я не люблю полицию, а сам бы пошел и донес.

"All right, now," I said. "Simple soul or complicated, I'll tell you what I would do about that guy. You know how much love I have for the police, but I'd turn him in.

–  Угу, – говорит Дик. – А тебя бы в полиции спросили: а почему, собственно, оный тип именно к вам обратился? А?

Я помотал головой:

"Sure. And the police would ask you why this guy turned to you rather than someone else. Then what?" I shook my head.

–  Все равно. Ты, толстый боров, в городе третий год, а в Зоне ни разу не был, «ведьмин студень» только в кино видел, а посмотрел бы ты его в натуре, да что он с человеком делает, ты бы тут же и обгадился. Это, милок, страшная штука, ее из Зоны выносить нельзя… Сам знаешь, сталкеры – люди грубые, им только капусту подавай, да побольше, но на такое даже покойный Слизняк не пошел бы. Стервятник Барбридж на такое не пойдет… Я даже представить себе боюсь, кому и для чего «ведьмин студень» может понадобиться…

"It doesn't matter. You, you fat jerk, you've only been in the city three years and haven't been in the Zone once. You've only seen the witches' jelly in the movies. You should see it in real life and what it does to a human being. It's a horrible thing and it shouldn't be brought out of the Zone. You know yourself that stalkers are a rough bunch, all they want is money and more money, but even the late Slimy wouldn't have gone in on a deal like that. Buzzard Burbridge wouldn't go for it either. I hate to think who would need witches jelly and for what.

–  Что ж, – говорит Дик. – Все это правильно. Только мне, понимаешь, не хочется, чтобы в одно прекрасное утро нашли меня в постельке покончившего жизнь самоубийством. Я не сталкер, однако человек тоже грубый и деловой, и жить, понимаешь, люблю. Давно живу, привык уже…

"Well, you're right about all that," said Dick. "But you see, I'd hate to be found one morning in bed having committed suicide. I'm not a stalker, but I am a practical person anyway, and I like living, you know. I've been doing it for a long time and I've gotten into the habit."

Тут Эрнест вдруг заорал из-за стойки:

Ernest shouted from the bar:

–  Господин Нунан! Вас к телефону!

"Mr. Noonan! Telephone!"

–  Вот дьявол, – говорит Дик злобно. – Опять, наверное, рекламация. Везде найдут. Извини, – говорит, – Рэд.

"What the hell!" Dick said angrily. "Must be Shipping Adjustment again. They find you everywhere. Excuse me, Red."

Встает он и уходит к телефону. А я остаюсь с Гуталином и с бутылкой, и поскольку от Гуталина проку никакого нет, то принимаюсь я за бутылку вплотную. Черт бы побрал эту Зону, нигде от нее спасения нет. Куда ни пойдешь, с кем ни заговоришь – Зона, Зона, Зона… Хорошо, конечно, Кириллу рассуждать, что из Зоны проистечет вечный мир и благорастворение воздухов. Кирилл хороший парень, никто его дураком не назовет, наоборот, умница, но ведь он же о жизни ни черта не знает. Он же представить себе не может, сколько всякой сволочи крутится вокруг Зоны. Вот теперь, пожалуйста: «ведьмин студень» кому-то понадобился. Нет, Гуталин хоть и пропойца, хоть и психованный он на религиозной почве, но иногда подумаешь-подумаешь, да и скажешь: может, действительно оставить дьяволово дьяволу? Не тронь дерьмо…

He got up and went to the phone. I stayed behind with Gutalin and the bottle, and since Gutalin was of no help at all, I attacked the bottle on my own. Goddamn that Zone. You can't get away from it. Wherever you go, whoever you talk to, it's always the Zone, the Zone, the Zone. It's easy for Kirill to talk about the eternal peace and harmony that will come from the Zone. Kirill is a fine fellow and no fool  –– on the contrary, he's really bright –– but he doesn't know a damn thing about life. He can't even imagine what kind of scum and criminals hang around the Zone. Now somebody wants to get his hands on the witches' jelly. Gutalin may be a drunk and a religious nut, but maybe he's got something there. Maybe we should leave the devil's things to the devil? Hands off.

Тут усаживается на место Дика какой-то сопляк в пестром шарфе.

Some punk in a bright scarf sat in Dick's chair.

–  Господин Шухарт? – спрашивает.

"Mr. Schuhart?"

–  Ну? – говорю.

"So what?"

–  Меня зовут Креон, – говорит. – Я с Мальты.

"My name is Creon. I'm from Malta.

–  Ну, – говорю. – И как там у вас на Мальте?

"So how are things in Malta?"

–  У нас на Мальте неплохо, но я не об этом. Меня к вам направил Эрнест.

"Things are fine in Malta, but that's not what I wanted to talk about. Ernest put me on to you.

Так, думаю. Сволочь все-таки этот Эрнест. Ни жалости в нем нет, ничего. Вот сидит парнишка смугленький, чистенький, красавчик, не брился поди еще ни разу и девку еще ни разу не целовал, а Эрнесту все равно, ему бы только побольше народу в Зону загнать, один из трех с хабаром вернется – уже капуста…

So, I thought. That Ernest really was a bastard. Not a drop of pity in him. Here's this young guy –– tan, and clean, and pretty. Hasn't ever shaved or kissed a girl. But Ernest doesn't care. He just wants to send more people into the Zone. One out of three will come back with swag, and that's money for him.

–  Ну и как поживает старина Эрнест? – спрашиваю.

"So how's old Ernest?" I asked.

Он оглянулся на стойку и говорит:

He looked over at the bar.

–  По-моему, он неплохо поживает. Я бы с ним поменялся.

"He looks well. I wouldn't mind trading places with him."

–  А я бы нет, – говорю. – Выпить хочешь?

"I would. Want a drink?"

–  Спасибо, я не пью.

"Thanks, I don't drink."

–  Ну закури, – говорю.

"A smoke?"

–  Извините, но я и не курю тоже.

"Forgive me, but I don't smoke, either."

–  Черт тебя подери! – говорю я ему. – Так зачем тебе тогда деньги?

"Damn you then. What the hell do you need the money for?"

Он покраснел, перестал улыбаться и негромко так говорит:

He blushed and stopped smiling.

–  Наверное, – говорит, – это только меня касается, господин Шухарт, правда ведь?

"Probably," he said in a low voice, "that concerns only me, doesn't it, Mr. Schuhart?"

–  Что правда, то правда, – говорю я и наливаю себе на четыре пальца. В голове, надо сказать, уже немного шумит и в теле этакая приятная расслабленность: совсем отпустила Зона. – Сейчас я пьян, – говорю. – Гуляю, как видишь. Ходил в Зону, вернулся живой и с деньгами. Это не часто бывает, чтобы живой, и уже совсем редко, чтобы с деньгами. Так что давай отложим серьезный разговор…

"You're absolutely right," I said and poured myself another four fingers. My head was beginning to buzz and I was feeling a nice looseness in my limbs. The Zone had let go of me completely. "I'm drunk right now. I'm celebrating, as you can see. I went into the Zone and came back alive and with money. It doesn't happen very often that people come back alive and even more rarely that they come back with money. So why don't we postpone any serious discussions."

Тут он вскакивает, говорит «извините», и я вижу, что вернулся Дик. Стоит рядом со своим стулом, и по лицу его я понимаю: что-то случилось.

He jumped up and excused himself. I saw that Dick was back. He was standing by his chair and I could see in his face that something had happened.

–  Ну, – спрашиваю, – опять твои баллоны вакуум не держат?

"Your tanks losing their vacuum again?"

–  Да, – говорит он. – Опять…

"Yep," he said. "Again."

Садится, наливает себе, подливает мне, и вижу я, что не в рекламации дело. На рекламации он, надо сказать, поплевывает, тот еще работничек!

He sat down, poured himself a drink, freshened mine, and I could see that whatever it was, it had nothing to do with faulty goods. To tell the truth, he couldn't care less about the shipments –– a model worker!

–  Давай, – говорит, – выпьем, Рэд. – И, не дожидаясь меня, опрокидывает залпом всю свою порцию и наливает новую. – Ты знаешь, – говорит он, – Кирилл Панов умер.

"Let's have a drink, Red." Without waiting for me he gulped down his drink and poured himself another. "You know Kirill Panov died."

Сквозь хмель я его не сразу понял. Умер там кто-то и умер.

I was so stoned that I didn't quite understand. Someone died. So what.

–  Что ж, – говорю, – выпьем за упокой души…

"Well, let's drink to the departed."

Он глянул на меня круглыми глазами, и только тогда я почувствовал, словно все у меня внутри оборвалось. Помнится, я встал, уперся в столешницу и смотрю на него сверху вниз.

He looked at me with his round eyes and only then did I feel as if a string had snapped inside my body. I remember that I got up and leaned against the table. I looked down at him.

–  Кирилл?!. – А у самого перед глазами серебряная паутина, и снова я слышу, как она потрескивает, разрываясь. И через это жуткое потрескивание голос Дика доходит до меня как из другой комнаты:

"Kirill?" The silver web was before my eyes and I could hear it cracking again as it tore. And through the eerie sound of the cracking I could hear Dick's voice as though he were in another room.

–  Разрыв сердца. В душевой его нашли, голого. Никто ничего не понимает. Про тебя спрашивали, я сказал, что ты в полном порядке…

"Heart attack. They found him in the shower, naked. Nobody knows what's happened. They asked about you. I told them you were in perfect shape."

–  А чего тут не понимать? – говорю. – Зона…

"What's to understand? It's the Zone."

–  Ты сядь, – говорит мне Дик. – Сядь и выпей.

"Sit down. Sit down and have a drink."

–  Зона… – повторяю я и не могу остановиться. – Зона… Зона…

"The Zone," I repeated. I couldn't stop saying it. "The Zone, the Zone. . . ."

Ничего вокруг не вижу, кроме серебряной паутины. Весь бар запутался в паутине, люди двигаются, а паутина тихонько потрескивает, когда они ее задевают. А в центре Мальтиец стоит, лицо у него удивленное, детское, ничего не понимает.

I couldn't see anything around me except for the silver web. The whole bar was caught in the web and as people moved around, the web crackled softly as they touched it. The Maltese boy was standing in the middle. His childlike face was surprised –– he didn't understand a thing.

–  Малыш, – говорю я ему ласково. – Сколько тебе денег надо? Тысячи хватит? На! Бери, бери! – сую я ему деньги и уже кричу: – Иди к Эрнесту и скажи ему, что он сволочь и подонок, не бойся, скажи! Он же трус!.. Скажи и сейчас же иди на станцию, купи себе билет и прямиком на свою Мальту! Нигде не задерживайся!..

Не помню, что я там еще кричал. Помню, оказался я перед стойкой, Эрнест поставил передо мной бокал освежающего и спрашивает:

"Little boy," I said gently. "How much do you need? Will a thousand be enough? Here, take it. Take it!" I shoved the money at him and started shouting: "Go to Ernest and tell him that he's a bastard and scum. Don't be afraid! Tell him! He's a coward, too. Tell him and then go straight to the station and buy a ticket for Malta! Don't stop anywhere." I don't remember what else I shouted. I do remember ending up in front of the bar and Ernest giving me a glass of soda.

–  Ты сегодня вроде при деньгах?

"You're in the money today?" he asked.

–  Да, – говорю, – при деньгах…

"Yes, I've got some."

–  Может, должок отдашь? Мне завтра налог платить.

"How about a little loan? I have to pay my taxes tomorrow."

И тут я вижу: в кулаке у меня пачка денег. Смотрю я на эту капусту зеленую и бормочу:

I realized that I had a bundle of money in my hand. I looked at the wad and muttered:

–  Надо же, не взял, значит, Креон Мальтийский… Гордый, значит… Ну, все остальное судьба.

"That means he didn't take it. Creon of Malta is a proud young man, it seems. Well, it's out of my hands. Whatever happens now is fate."

–  Что это с тобой? – спрашивает друг Эрни. – Перебрал малость?

"What's the matter with you?" my pal Ernie asked. "Had a little too much?"

–  Нет, – говорю. – Я, – говорю, – в полном порядке. Хоть сейчас в душ.

"Nope, I'm fine," I said. "Perfect shape. Ready for the showers."

–  Шел бы ты домой, – говорит друг Эрни. – Перебрал ты малость.

"Why don't you head on home? You've had a little too much."

–  Кирилл умер, – говорю я ему.

"Kirill died." I said to him.

–  Это который Кирилл? Шелудивый, что ли?

"Which Kirill? The one-armed one?"

–  Сам ты шелудивый, сволочь, – говорю я ему. – Из тысячи таких, как ты, одного Кирилла не сделать. Паскуда ты, – говорю. – Торгаш вонючий. Смертью ведь торгуешь, морда. Купил нас всех за зелененькие… Хочешь, сейчас всю твою лавочку разнесу?

"You're one-armed yourself, you bastard. You couldn't make one man like Kirill from a thousand like you. You rat, you son of a bitch, you lousy scum bastard. You're dealing in death, you know that? You bought us all with your dough. You want to see me tear your little shop apart?"

И только я замахнулся как следует, вдруг меня хватают и тащат куда-то. А я уже ничего не соображаю и соображать не хочу. Ору чего-то, отбиваюсь, ногами кого-то бью, потом опомнился, сижу в туалетной, весь мокрый, морда разбита. Смотрю на себя в зеркало и не узнаю, и тик мне какой-то щеку сводит, никогда этого раньше не было. А из зала шум, трещит что-то, посуда бьется, девки визжат, и слышу: Гуталин ревет, что твои гризли: «Покайтесь, паразиты! Где Рыжий? Куда Рыжего дели, чертово семя?..» И полицейская сирена завывает.

And just when I reared back to lay a good one on him I was grabbed and hauled off somewhere. I couldn't understand anything then and I didn't want to. I was shouting and fighting and kicking and when I came to I was in the john, all wet, and my face was in lousy shape. I didn't even recognize myself in the mirror. My cheek was twitching, I'd never had that before. Outside I could hear a racket, dishes breaking, the girls squealing, and Gutalin roaring louder than a grizzly:

"Repent, you good-for-nothings! Where's Red? What have you done with him, you seeds of the devil?" And the wail of the police siren.

Как она завыла, тут у меня в мозгу все словно хрустальное сделалось. Все помню, все знаю, все понимаю. И в душе уже больше ничего нет, одна ледяная злоба. Так, думаю, я тебе сейчас устрою вечерочек! Я тебе покажу, что такое сталкер, торгаш вонючий! Вытащил я из часового карманчика «зуду», новенькую, ни разу не пользованную, пару раз сжал ее между пальцами для разгона, дверь в зал приоткрыл и бросил ее тихонько в плевательницу. А сам окошко в сортире распахнул и на улицу. Очень мне, конечно, хотелось посмотреть, как все это получится, но надо было убираться поскорее. Я эту «зуду» переношу плохо, у меня от нее кровь из носа идет.

As soon as I heard it, everything became crystal clear in my brain. I remembered everything, knew everything, and understood everything. And there was nothing left in my soul but icy hatred. So, I thought, I'll give you a party! I'll show you what a stalker is, you lousy bloodsucker! I pulled out an itcher from my watch pocket. It was brand new, never used. I squeezed it a couple of times to get it going, opened the door into the bar and tossed it quietly into the spittoon. Then I opened the window and climbed out into the street. I really wanted to stick around and see it all happen, but I had to get out of there as fast as possible. The itchers give me nosebleeds

Перебежал я через двор и слышу: заработала моя «зуда» на всю катушку. Сначала завыли и залаяли собаки по всему кварталу: они первыми «зуду» чуют. Потом завопил кто-то в кабаке, так что у меня даже уши заложило на расстоянии. Я так и представил себе, как там народишко заметался, – кто в меланхолию впал, кто в дикое буйство, кто от страха не знает, куда деваться… Страшная штука «зуда». Теперь у Эрнеста не скоро полный кабак наберется. Он, конечно, догадается про меня, да только мне наплевать… Все. Нет больше сталкера Рэда. Хватит с меня этого. Хватит мне самому на смерть ходить и других дураков этому делу обучать. Ошибся ты, Кирилл, дружок мой милый. Прости, да только, выходит, не ты прав, а Гуталин прав. Нечего здесь людям делать. Нет в Зоне добра.

I ran across the backyard. I could hear my itcher working full blast. First all the dogs in the neighborhood started howling and barking  –– they sense the itcher before humans do. Then someone in the bar started yelling so loud that my ears clogged even at that distance. I could just see the crowd going wild in there –– some fall into deep depression, others freak out, and some panic with fear. The itcher is a terrifying thing. Ernest will have a long wait before he can get a full house in his place again. The bastard will guess of course that it was me, but I don't give a damn. It's over. There is no more stalker named Red. I've had enough. Enough of risking my own life and teaching other fools how to risk theirs. You were wrong, Kirill, my old buddy. I'm sorry, but you were wrong and Gutalin was right. This was no place for humans. The Zone was evil.

Перелез я через забор и побрел потихоньку домой. Губы кусаю, плакать хочется, а не могу. Впереди пустота, ничего нет. Тоска, будни. «Кирилл, дружок мой единственный, как же это мы с тобой? Как же я теперь без тебя? Перспективы мне рисовал, про новый мир, про измененный мир… а теперь что? Заплачет по тебе кто-то в далекой России, а я вот и заплакать не могу. И ведь я во всем виноват, паразит, не кто-нибудь, а я! Как я, скотина, смел его в гараж вести, когда у него глаза к темноте не привыкли? Всю жизнь волком жил, всю жизнь об одном себе думал… И вот в кои-то веки вздумал облагодетельствовать, подарочек поднести. На кой черт я вообще ему про эту «пустышку» сказал?» И как вспомнил я об этом, взяло меня за глотку, хоть и вправду волком вой. Я, наверное, и завыл, люди от меня что-то шарахаться стали, а потом вдруг словно бы полегчало: смотрю, Гута идет.

I climbed over the fence and headed home. I was biting my lip. I wanted to cry, but I couldn't. All I saw was emptiness and sadness. Kirill, my buddy, my only friend, how could it have happened? How will I get on without you? You painted vistas for me, about a new world, a changed world. And now what? Someone in far-off Russia will cry for you, but I can't. And it was all my fault. No one else but me, a good-for-nothing. How could I take him into the garage when his eyes hadn't adjusted to the dark? I'd lived my whole life like a wolf, caring only about myself. And suddenly I decided to be a benefactor and give him a little present. Why the hell did I ever mention that empty to him? When I thought about it, I felt a pain in my throat and I wanted to howl. Maybe I did. People were avoiding me on the street. And then things got easier: I saw Guta coming.

Идет она мне навстречу, моя красавица, девочка моя, идет, ножками своими ладными переступает, юбочка над коленками колышется, из всех подворотен на нее глазеют, а она идет как по струночке, ни на кого не глядит, и почему-то я сразу понял, что это она меня ищет.

She was coming toward me, my beauty, my darling girl, walking with her pretty little feet, her skirt swaying over her knees. Eyes followed her from every doorway. But she was walking a straight line, looking at no one, and I realized that she was looking for me.

–  Здравствуй, – говорю, – Гута. Куда это ты, – говорю, – направилась?

Она окинула меня взглядом, в момент все увидела, и морду у меня разбитую, и куртку мокрую, и кулаки в ссадинах, но ничего про это не сказала, а говорит только:

"Hello," I said. "Guta, where are you going?" She took me in in one glance –– my bashed-in face, my wet jacket, my scraped hands –– but she didn't say a thing.

–  Здравствуй, Рэд. А я как раз тебя ищу.

"Hello, Red. I was just coming to see you."

–  Знаю, – говорю. – Пойдем ко мне.

"I know. Let's go to my place."

Она молчит, отвернулась и в сторону смотрит. Ах, как у нее головка-то посажена, шейка какая, как у кобылки молоденькой, гордой, но покорной уже своему хозяину. Потом она говорит:

She turned away and said nothing. Her head is so pretty on her long neck, like a young mare's, proud but submissive to her master.

–  Не знаю, Рэд. Может, ты со мной больше встречаться не захочешь.

"I don't know, Red. You may not want to see me any more."

У меня сердце сразу сжалось: что еще? Но я спокойно ей так говорю:

My heart contracted. What now? But I spoke calmly.

–  Что-то я тебя не понимаю, Гута. Ты меня извини, я сегодня маленько того, может, поэтому плохо соображаю… Почему это я вдруг с тобой не захочу встречаться?

"I don't understand what you're getting at, Guta. Forgive me, I'm a little drunk today, so I'm not thinking straight. Why wouldn't want to see you any more?"

Беру я ее под руку, и идем мы не спеша к моему дому, и все, кто только что на нее глазел, теперь торопливо рыла прячут. Я на этой улице всю жизнь живу, Рэда Рыжего здесь все прекрасно знают. А кто не знает, тот у меня быстро узнает, и он это чувствует.

I took her hand and we walked slowly toward my place. Everybody who had been eyeing her before was hurrying to hide his mug now. I've lived on this street all my life and everybody knows Red very well. And anyone who doesn't will get to know me fast enough, and he can sense that.

–  Мать велит аборт делать, – говорит вдруг Гута. – А я не хочу.

Я еще несколько шагов прошел, прежде чем понял, а Гута продолжает:

"Mother wants me to have an abortion," she said suddenly. "I don't want to." I had walked several steps before I understood what she was saying.

–  Не хочу я никаких абортов, я ребенка хочу от тебя. А ты как угодно. Можешь на все четыре стороны, я тебя не держу.

"I don't want an abortion. I want to have your child. You can do what you want, go off to the four corners of the world. I won't keep you.

Слушаю я ее, как она понемножку накаляется, сама себя заводит, слушаю и потихоньку балдею. Ничего толком сообразить не могу. В голове какая-то глупость вертится: одним человеком меньше – одним человеком больше.

I listened to her and watched her get heated up. And I was feeling more and more stunned. I just couldn't make head or tail of it. There was this nonsensical thought buzzing in my head: one man less, one man more.

–  Она мне толкует, – говорит Гута, – ребенок, мол, от сталкера, чего тебе уродов плодить? Проходимец он, говорит, ни семьи у вас не будет, ничего. Сегодня он на воле, завтра – в тюрьме. А только мне все равно, я на все готова. Я и сама могу. Сама рожу, сама подниму, сама человеком сделаю. И без тебя обойдусь. Только ты ко мне больше не подходи, на порог не пущу…

"She keeps telling me that a baby by a stalker will be a freak, that you're a wanderer, that we'll have no real family. Today you're free, tomorrow you're in jail. But I don't care, I'm ready for anything. I can do it alone. I'll have him alone, I'll raise him alone, and make him into a man alone. I can manage without you, too. But don't you come around to me any more. I won't let you through the door."

–  Гута, – говорю, – девочка моя! Да подожди ты… – А сам не могу, смех меня разбирает какой-то нервный, идиотский. – Ласточка моя, – говорю, – чего же ты меня гонишь, в самом деле?

"Guta, my darling girl," I said. "Wait a minute…." I couldn't go on talking. A nervous, idiotic laugh was welling and breaking me up. "My honeypie, why are you chasing me away then?"

Я хохочу как последний дурак, а она остановилась, уткнулась мне в грудь и ревет.

I was laughing like a village idiot, and she was bawling on my chest.

–  Как же мы теперь будем, Рэд? – говорит она сквозь слезы. – Как же мы теперь будем?

"What will happen to us now, Red?" she asked through her tears.

"What will happen to us now?"

2. Рэдрик Шухарт, 28 лет, женат, без определенных занятий

2. REDRICK SCHUHART, AGE 28, MARRIED, NO PERMANENT OCCUPATION

Рэдрик Шухарт лежал за могильным камнем и, отведя рукой ветку рябины, глядел на дорогу. Прожектора патрульной машины метались по кладбищу и время от времени били его по глазам, и тогда он зажмуривался и задерживал дыхание.

Redrick Schuhart lay behind a gravestone and looked at the road through a branch of the ash tree. The searchlights of the patrol car were combing the cemetery and once in a while one caught him in the eyes. Then he would squint and hold his breath.

Прошло уже два часа, а на дороге все оставалось по-прежнему. Машина, мерно клокоча двигателем, работающим вхолостую, стояла на месте и все шарила своими тремя прожекторами по запущенным могилам, по покосившимся ржавым крестам и по плитам, по неряшливо разросшимся кустам рябины, по гребню трехметровой стены, обрывавшейся слева. Патрульные боялись Зоны. Они даже не выходили из машины. Здесь, возле кладбища, они даже не решались стрелять. Иногда до Рэдрика доносились приглушенные голоса, иногда он видел, как из машины вылетал огонек сигаретного окурка и катился по шоссе, подпрыгивая и рассыпая слабые красноватые искры. Было очень сыро, недавно прошел дождь, и даже сквозь непромокаемый комбинезон Рэдрик ощущал влажный холод.

Two hours had passed and things were still the same on the road. The car was still parked, its motor throbbing evenly, and kept scanning with its three searchlights the rundown graves, the lopsided, rusty crosses and headstones, the overgrown bushy ash trees, and the crest of the ten-foot-thick wall that broke off on the left. The border patrol guards were afraid of the Zone. They didn't even get out of the car. Near the cemetery, they were even too scared to shoot. Redrick could hear their lowered voices once in a while, and once in a while he could see the light of a cigarette butt fly out of the car window and roll down the highway, skipping along and scattering weak red sparks. It was very damp, it had just rained, and Redrick could feel the dank cold through his waterproof jumpsuit.

Он осторожно отпустил ветку, повернул голову и прислушался. Где-то справа, не очень далеко, но и не близко, здесь же на кладбище был кто-то еще. Там снова прошуршала листва и вроде бы посыпалась земля, а потом с негромким стуком упало тяжелое и твердое. Рэдрик осторожно, не поворачиваясь, пополз задом, прижимаясь к мокрой траве. Снова над головой скользнул прожекторный луч. Рэдрик замер, следя за его бесшумным движением, ему показалось, что между крестами сидит на могиле неподвижный человек в черном. Сидит, не скрываясь, прислонившись спиной к мраморному обелиску, повернув в сторону Рэдрика белое лицо с темными ямами глаз. На самом деле Рэдрик не видел и за долю секунды не мог увидеть всех этих подробностей, но он представлял себе, как это должно было выглядеть. Он отполз еще на несколько шагов, нащупал за пазухой флягу, вытащил ее и некоторое время полежал, прижимая к щеке теплый металл. Затем, не выпуская фляги из рук, пополз дальше. Он больше не прислушивался и не смотрел по сторонам.

He carefully released the branch, turned his head, and listened. Somewhere to the right, not too far, but not too close either, there was someone else in the cemetery. The leaves rustled there once more and soil crumbled, and then there was the soft thud of something hard and heavy falling. Redrick started crawling backward, carefully and without turning around, hugging the wet grass. The beam of light swung over his head. He froze, following its silent movement, and he thought he saw a man in black sitting motionless on a grave between the crosses. He was sitting there openly, leaning against a marble obelisk, turning his white face with its black sunken holes toward Redrick. Actually Redrick did not see him clearly, nor was it possible in the split second he had, but he filled in the details with his imagination. He crawled away a few more steps and felt for his flask inside his jacket. He pulled it out and lay with its warm metal against his cheek for a while. Then still holding onto the flask, he crawled on. He stopped listening and looking around.

В ограде был пролом, и у самого пролома на расстеленном просвинцованном плаще лежал Барбридж. Он по-прежнему лежал на спине, оттягивая обеими руками воротник свитера, и тихонько, мучительно кряхтел, то и дело срываясь на стоны. Рэдрик сел рядом с ним и отвинтил колпачок у фляги. Потом он осторожно запустил руку под голову Барбриджа, всей ладонью ощущая липкую от пота, горячую лысину, и приложил горлышко фляги к губам старика. Было темно, но в слабых отсветах прожекторов Рэдрик видел широко раскрытые и словно бы остекленевшие глаза Барбриджа, черную щетину, покрывавшую его щеки. Барбридж жадно глотнул несколько раз, а затем беспокойно задвигался, ощупывая рукой мешок с хабаром.

There was a break in the wall and Burbridge was lying there in a lead-lined raincoat with a bullet hole in it. He was still on his back, Pulling at the collar of his sweater with both hands and moaning painfully. Redrick sat next to him and unscrewed the flask's cap. He carefully held Burbridge's head, feeling the hot, sticky, sweaty bald spot with his palm, and brought the Bask to the old man's lips. It was dark, but in the weak reflections of the searchlights Redrick could see Burbridge's wide-open, glassy eyes and the dark stubble that covered his cheeks. Burbridge greedily took several gulps and then nervously felt for his sack with the swag.

–  Вернулся… – проговорил старик. – Хороший парень… Рыжий… Не бросишь старика… подыхать…

"You came back…. Good fellow…. Red. You won't leave an old man to die."

Рэдрик, запрокинув голову, сделал хороший глоток.

Redrick threw back his head and took a deep swallow.

–  Стоит, жаба, – сказал он. – Как приклеенная.

"It's still there. Like it was nailed to tile highway.

–  Это… неспроста… – проговорил Барбридж. Говорил он отрывисто, на выдохе. – Донес кто-то. Ждут.

"it's no accident," Burbridge said. He spoke in spurts, on the exhale. "Someone must have squealed. They're waiting for us"

–  Может быть, – сказал Рэдрик. – Дать еще глоток?

"Maybe, said Redrick. "Want another swallow?"

–  Нет. Хватит пока. Ты меня не бросай. Не бросишь – не помру. Тогда не пожалеешь. Не бросишь, Рыжий?

"No. That's enough for now. Don't abandon me. If you don't leave me, I won't die. You won't be sorry. You won't leave me, will you? Red?"

Рэдрик не ответил. Он смотрел в сторону шоссе на голубые сполохи прожекторов. Мраморный обелиск был виден отсюда, но непонятно было, сидит там этот или сгинул.

Redrick did not answer. He was looking over at the highway and the flashes of light. He could see the marble obelisk, but he couldn't tell if he was sitting there or not.

–  Слушай, Рыжий. Я не треплюсь. Не пожалеешь. Знаешь, почему старик Барбридж до сих пор жив? Знаешь? Боб Горилла сгинул, Фараон Банкер погиб, как не было. Какой был сталкер! А погиб. Слизняк тоже. Норман Очкарик. Каллоген. Пит Болячка. Все. Один я остался. Почему? Знаешь?

"Listen, Red. I'm not fooling. You won't be sorry Do you know why old Burbridge is still alive? Do you know? Bob tile Gorilla blew it. Pharaoh the Banker kicked the bucket. And what a stalker he was! And he was killed. Slimy, too. And Norman Four-Eyes. Culligan. Pete the Scab. AII of them. I'm the only who's survived. Why? Do you know?"

–  Подлец ты всегда был, – сказал Рэдрик, не отрывая глаз от шоссе. – Стервятник.

"You were always a rat, said Red, never taking his eyes off the road. "A son of a bitch."

–  Подлец. Это верно. Без этого нельзя. Но ведь и все так. Фараон. Слизняк. А остался один я. Знаешь почему?

"A rat. That's true. You can't get by without being one. But all of them were. Pharaoh. Slimy. But I'm the only one left. Do you know why?"

–  Знаю, – сказал Рэдрик, чтобы отвязаться.

"I know," said Red to end the conversation.

–  Врешь. Не знаешь. Про Золотой шар слыхал?

"You're lying. You don't know. Have you heard about the Golden Ball?"

–  Слыхал.

"Yes.

–  Думаешь, сказка?

"You think it's a fairy tale?"

–  Ты бы молчал лучше, – посоветовал Рэдрик. – Силы ведь теряешь!

"You'd better keep quiet. Save your strength.

–  Ничего, ты меня вынесешь. Мы с тобой столько ходили! Неужели бросишь? Я тебя вот такого… маленького знал. Отца твоего.

"It's all right. You'll carry me out. We've gone to the Zone so many times. Could you abandon me? I knew you when. You were so small. Your father….

Рэдрик молчал. Очень хотелось курить, он вытащил сигарету, выкрошил табак на ладонь и стал нюхать. Не помогало.

Redrick said nothing. He wanted a cigarette badly. He took one out, crumpled the tobacco in his hand, and sniffed it. It didn't help.

–  Ты меня должен вытащить, – проговорил Барбридж.

–  Это из-за тебя я погорел. Это ты Мальтийца не взял.

"You have to get me out. I got burned because of you. You're the one who wouldn't take the Maltese.

Мальтиец очень набивался пойти с ними. Целый день угощал, предлагал хороший залог, клялся, что достанет спецкостюм, и Барбридж, сидевший рядом с Мальтийцем, загородившись от него тяжелой морщинистой ладонью, яростно подмигивал Рэдрику: соглашайся, мол, не прогадаем. Может быть, именно поэтому Рэдрик сказал тогда «нет».

The Maltese was itching to go with them. He had treated them all evening, offering a good percentage, swore that he would get a special suit, and Burbridge, who was sitting next to him, kept winking to Red behind his leathery hand. Let's take him, we won't go wrong. Maybe that was why Red said no.

–  Из-за жадности своей ты погорел, – холодно сказал Рэдрик. – Я здесь ни при чем. Помолчи лучше.

"You got it because you were greedy," Red said coldly. "I had nothing to do with it. You'd better be quiet. "

Некоторое время Барбридж только кряхтел. Он снова запустил пальцы за воротник и совсем запрокинул голову.

For a while, Burbridge moaned. He had his fingers in his collar again and his head was thrown back.

–  Пусть весь хабар будет твой, – прокряхтел он. – Только не бросай.

"You can have all the swag," he gasped. "just don't leave me.

Рэдрик посмотрел на часы. До рассвета оставалось совсем немного, а патрульная машина все не уходила. Прожектора ее продолжали шарить по кустам, и где-то там, совсем рядом с патрулем, стоял замаскированный «лендровер», и каждую минуту его могли обнаружить.

Redrick looked at his watch. There wasn't much time until dawn, and the patrol car was still there. Its spotlights were still searching the bushes, and their camouflaged jeep was quite close to the police car. They could find it any minute.

–  Золотой шар, – сказал Барбридж. – Я его нашел. Вранья вокруг него потом наплели! Я и сам плел. Что любое, мол, желание выполняет. Как же любое! Если бы любое, меня б здесь давно не было. Жил бы в Европе. В деньгах бы купался.

"The Golden Ball," said Burbridge. "I found it. There were so many tales about it. I spun a few myself. That it would grant your every wish. Any wish, hah! If that were true, I sure wouldn't be here. I'd be living high on the hog in Europe. Swimming in dough."

Рэдрик посмотрел на него сверху вниз. В бегучих голубых отсветах запрокинутое лицо Барбриджа казалось мертвым. Но стеклянные глаза его выкатились и пристально, не отрываясь, следили за Рэдриком.

Redrick looked down at him. In the flickering blue light Burbridge's upturned face looked dead. But his glassy eyes were fixed on Redrick.

–  Вечную молодость черта я получил, – бормотал он. – Денег – черта. А вот здоровье – да. И дети у меня хорошие. И жив. Ты такого во сне не видел, где я был. И все равно жив. – Он облизал губы. – Я его только об этом прошу. Жить, мол, дай. И здоровья. И чтобы дети.

"Eternal youth –– like hell I got it. Money –– the hell with that, too. But I got health. And good children. And I'm alive. You can only dream about the places I've been. And I'm still alive." He licked his lips. "I only ask for one thing. Let me live. And give me health. And the children.

–  Да заткнись ты, – сказал наконец Рэдрик. – Что ты как баба? Если смогу, вытащу. Дину мне твою жалко, на панель ведь пойдет девка…

"Will you shut up?" Red finally said. "You sound like a dame. If I can, I'll get you out. I'm sorry for your Dina. She'll have to hit the streets.

–  Дина… – прохрипел Барбридж. – Деточка моя. Красавица. Они ж у меня балованные, Рыжий. Отказа не знали. Пропадут. Артур. Арчи мой. Ты ж его знаешь, Рыжий. Где ты еще таких видел?

"Dina," the old man whispered hoarsely. "My little girl. My beauty. They're spoiled, Red. I've never refused them anything. They'll be lost. Arthur. My Artie. You know him, Red. Have you ever seen anything like him?"

–  Сказано тебе: смогу, вытащу.

"I told you: if I can I'll save you."

–  Нет, – упрямо сказал Барбридж. – Ты меня в любом случае вытащишь. Золотой шар. Хочешь скажу где?

"No," Burbridge said stubbornly. "You'll get me out no matter what. The Golden Ball. Do you want me to tell you where it is?"

–  Ну, скажи.

Барбридж застонал и пошевелился.

"Go ahead." Burbridge moaned and stirred.

–  Ноги мои… – прокряхтел он. – Пощупай, как там.

"My legs…. Feel how they are."

Рэдрик протянул руку и, ощупывая, провел по его ноге ладонью от колена и ниже.

Redrick reached out and moved his hand down his leg below the knee.

–  Кости… – хрипел Барбридж. – Кости еще есть?

"The bones…." He moaned. "Are the bones still there?"

–  Есть, есть, – соврал Рэдрик. – Не суетись.

"They're there. Stop fussing."

"You're lying. Why lie? You think I don't know, I've never seen it happen?"

На самом деле прощупывалась только коленная чашечка. Ниже, до самой ступни, нога была как резиновая палка, ее можно было узлом завязать.

Actually all he could feel was the kneecap. Below, all the way to the ankle, the leg was like a rubber stick. You could tie knots in it.

"The knees are whole," Red said.

–  Врешь ведь, – сказал Барбридж с тоской. – Ну, ладно. Ты только меня вытащи. Я тебе все. Золотой шар. Карту нарисую. Все ловушки укажу. Все расскажу…

"You're probably lying," Burbridge said sadly. "Well, all right. just get me out. I'll give you everything. The Golden Ball. I'll draw you a map. Show you all the traps. I'll tell you everything."

Он говорил и обещал еще что-то, но Рэдрик уже не слушал его. Он смотрел в сторону шоссе. Прожектора больше не метались по кустам, они замерли, скрестившись на том самом мраморном обелиске, и в ярком голубом тумане Рэдрик отчетливо увидел согнутую фигуру, бредущую среди кустов. Фигура эта двигалась, как бы вслепую, прямо на прожектора. Рэдрик увидел, как она налетела на огромный крест, отшатнулась, снова ударилась о крест и только тогда обогнула его и двинулась дальше, вытянув вперед длинные руки с растопыренными пальцами. Потом она вдруг исчезла, словно провалилась под землю, и через несколько секунд появилась опять, правее и дальше, шагая с каким-то нелепым, нечеловеческим упорством, как заведенный механизм.

He promised other things, too, but Redrick wasn't listening. He was looking at the highway. The spotlights weren't racing across the shrubbery any more. They were frozen. They converged on that obelisk. In the bright blue fog Redrick could see the bent black figure wandering among the crosses. The figure seemed to be moving blindly, straight into the lights. Redrick saw it bump into a huge cross, stumble, bump into the cross again, walk around it, and continue on, its arms outstretched before it, fingers spread wide. Then it suddenly disappeared, as though it fell underground; it surfaced a few seconds later, to the right and farther away, stepping with a bizarre, inhuman stubbornness, like a wind-up toy.

И вдруг прожектора погасли. Заскрежетало сцепление, Дико взревел двигатель, сквозь кусты мелькнули красные и синие сигнальные огни, и патрульная машина, сорвавшись с места, бешено набирая скорость, понеслась к городу и исчезла за стеной. Рэдрик судорожно глотнул и распустил молнию на комбинезоне.

Suddenly the lights went out. The transmission squealed, the engine roared, and the blue and red signal lights showed through the shrubs. The patrol car tore away, accelerated wildly, and raced toward town. It disappeared behind the wall. Redrick gulped and unzipped his jump suit.

–  Никак уехали… – лихорадочно бормотал Барбридж. – Рыжий, давай… Давай по-быстрому! – Он заерзал, зашарил вокруг себя руками, схватил мешок с хабаром и попытался подняться. – Ну давай, чего сидишь!

"They've gone away." Burbridge muttered feverishly. "Red, let's go. Hurry!" We shifted around, felt for and found his bag, and tried to get up. "Let's go, what are you waiting for?"

Рэдрик все смотрел в сторону шоссе. Теперь там было темно и ничего не было видно, но где-то там был этот, вышагивал словно заводная кукла, оступаясь, падая, налетая на кресты, путаясь в кустарнике.

Redrick was still looking toward the road. It was dark now, and nothing could be seen, but somewhere out there he was stalking, like an automaton, stumbling, falling, bumping into crosses, getting tangled in the shrubs.

–  Ладно, – сказал Рэдрик вслух. – Пойдем.

"All right," Red said out loud. "Let's go."

Он поднял Барбриджа. Старик как клещами обхватил его левой рукой за шею, и Рэдрик, не в силах выпрямиться, на четвереньках поволок его через дыру в ограде, хватаясь руками за мокрую траву.

He lifted Burbridge. The old man clamped onto his neck with his left hand. Redrick, unable to straighten up, crawled with him on all fours through the hole in the wall, grabbing the wet grass.

–  Давай, давай… – хрипел Барбридж. – Не беспокойся, хабар я держу, не выпущу… Давай!

"Let's go, let's go," Burbridge whispered hoarsely. "Don't worry, I've got the swag, I won't let go. Come on!"

Тропа была знакомая, но мокрая трава скользила, ветки рябины хлестали по лицу, грузный старик был неимоверно тяжел, словно мертвец, да еще мешок с хабаром, позвякивая и постукивая, все время цеплялся за что-то, и еще страшно было наткнуться на этого, который, может быть, все еще блуждал здесь в потемках.

The path was familiar, but the wet grass was slippery, the ash branches whipped him in the face, the bulky old man was unbearably heavy, like a corpse, and the bag with the booty, clinking and clanging, kept getting caught, and he was afraid of running into him, who could be anywhere in the dark.

Когда они выбрались на шоссе, было еще совсем темно, но чувствовалось, что рассвет близок. В лесочке по ту сторону шоссе сонно и неуверенно заговорили птицы, а над черными домами далекой окраины, над редкими желтыми фонарями ночной мрак уже засинел, и потянуло оттуда знобким влажным ветерком. Рэдрик положил Барбриджа на обочину, огляделся и, как большой черный паук, перебежал через дорогу. Он быстро нашел «лендровер», сбросил с капота и кузова маскирующие ветки, сел за руль и осторожно, не зажигая фар, выехал на асфальт. Барбридж сидел, одной рукой держась за мешок с хабаром, а другой ощупывая ноги.

When they got out onto the highway, it was still dark, but you could tell that dawn was coming. In the little wood across the road, birds were making sleepy and uncertain noises, and the night gloom was turning blue over the black houses in the distant suburbs. There was a chilly damp breeze coming from there. Redrick put Burbridge on the shoulder of the road and like a big black spider scuttled across the road. He quickly found the jeep, swept off the branches from the hood and fenders, and drove out onto the asphalt without turning on the headlights. Burbridge was there, holding the bag in one hand and feeling his legs with the other.

–  Быстро! – прохрипел он. – Быстро давай! Колени, целы еще у меня колени… Колени бы спасти!

"Hurry up! Hurry. My knees, I still have my knees. If only we could save my knees!"

Рэдрик поднял его и, скрипя зубами от напряжения, перевалил через борт. Барбридж со стуком рухнул на заднее сиденье и застонал. Мешок он так и не выпустил. Рэдрик подобрал с земли и бросил на него сверху просвинцованный плащ. Барбридж ухитрился притащить с собой и плащ.

Redrick picked him up, and gritting his teeth from the strain, shoved him over the side. Burbridge landed on the back seat and groaned. He hadn't dropped the bag. Redrick picked up the lead-lined raincoat and covered him with it. Burbridge had even managed to get the coat out.

Рэдрик достал фонарик и прошелся взад-вперед по обочине, высматривая следы. Следов, в общем, не было. Выкатываясь на шоссе, «лендровер» примял высокую густую траву, но трава эта должна была подняться через несколько часов. Вокруг места, где стоял патрульный автомобиль, валялось огромное количество окурков. Рэдрик вспомнил, что давно хочет курить, вытащил сигарету и закурил, хотя больше всего ему сейчас хотелось вскочить в машину и гнать, гнать, гнать поскорее отсюда. Но гнать было пока нельзя. Все надо было делать медленно и расчетливо.

Redrick took out a flashlight and checked the shoulder for tracks. There weren't too many traces. The jeep had Battened some of the tall grasses as it came onto the road, but the grass would stand up in a couple of hours. There were an enormous number of butts around the spot where the patrol car had parked. That reminded Redrick that he wanted a smoke. He lit one up, even though what he wanted more was to get the hell out of there and drive as fast as he could. But he couldn't do that yet. Everything had to be done slowly and consciously.

–  Что же ты? – плачущим голосом сказал из машины Барбридж. – Воду не вылил, снасти все сухие… Чего стоишь? Прячь хабар!

"What's the matter?" Burbridge whined from the car. "You haven't spilled the water, and the finishing gear is dry. What are you waiting for? Come on, hide the swag!"

–  Заткнись! – сказал Рэдрик. – Не мешай! – Он затянулся. – На южную окраину свернем, – сказал он.

"Shut up! Don't bug me! We'll head for the southern suburbs."

–  Как на окраину? Да ты что? Колени же мне загубишь, паскудник! Колени!

"What suburbs? Are you crazy? You'll ruin my knees, you bastard! My knees!"

Рэдрик затянулся последний раз и сунул окурок в спичечный коробок.

Redrick took a last drag and put the butt in his matchbox.

–  Не пыли, Стервятник, – сказал он. – Прямо через город нельзя. Три заставы, хоть на одной да остановят.

"Don't be a jerk, Buzzard. We can't go straight through town. There are three roadblocks. We'll get stopped once for sure."

–  Ну и что?

"So what?"

–  Посмотрят твои копыта и конец.

"They'll take one look at your feet and it's curtains."

–  А чего копыта? Рыбу глушили, ноги мне перешибло, вот и весь разговор!

"What about my legs? We were fishing, I hurt my legs, and that's that."

–  А если кто-нибудь пощупает?

"And what if they feel your legs?"

–  Пощупает… Я так заору, что вперед забудет, как щупать.

"Feel them. I'll yell so loud that they'll never try feeling a leg again."

Но Рэдрик все уже решил. Он поднял водительское сиденье, подсвечивая себе фонариком, открыл потайную крышку и сказал:

But Redrick had already decided. He lifted the driver's seat, flashing his light, opened a secret compartment, and said:

–  Давай сюда хабар.

"Let me have the stuff."

Бензобак под сиденьем был фальшивым. Рэдрик принял мешок и затолкал его внутрь, слыша как в мешке звякает и перекатывается.

The gas tank under the seat was a dummy. Redrick took the bag and stuffed it inside, listening to the clinking and clanging in the bag.

–  Мне рисковать нельзя, – пробормотал он. – Не имею права.

"I can't take any risks," he muttered. "I don't have the right.

Он поставил на место крышку, присыпал мусором, навалил поверху тряпок и опустил сиденье. Барбридж кряхтел, постанывал, жалобно требовал поторопиться, опять принялся обещать Золотой шар, а сам все вертелся на своем сиденье, встревоженно вглядываясь в редеющую тьму. Рэдрик не обращал на него внимания. Он вспорол налитый водой пластикатовый пузырь с рыбой, воду вылил на рыболовные снасти, уложенные на дне кузова, а бьющуюся рыбу пересыпал в брезентовый мешок. Пластикатовый пузырь он сложил и сунул в карман комбинезона. Теперь все было в порядке: рыбаки возвращались с не слишком удачного лова. Он сел за руль и тронул машину.

He put the cover back on, covered it up with rubbish and rags, and replaced the seat. Burbridge was moaning and groaning, begging him to hurry, and promising him the Golden Ball again. He twisted and shifted in his seat, staring anxiously into the growing light. Redrick paid no attention to him. He tore open the plastic bag of water with the fish in it, poured out the water over the fishing gear, and put the flopping fish into the basket. He folded up the plastic bag and put it in his pocket. Now everything was in order. Two fishermen coming back from a not very successful trip. He got behind the wheel and started the car.

До самого поворота он ехал, не включая фар. Слева тянулась могучая трехметровая стена, ограждающая Зону, а справа были кусты, реденькие рощицы, иногда попадались заброшенные коттеджи с заколоченными окнами и облупившимися стенами. Рэдрик хорошо видел в темноте, да и темнота не была уже такой плотной и, кроме того, он знал, что сейчас будет, поэтому, когда впереди показалась мерно шагающая, согнутая фигура, он даже не сбавил хода. Он только пригнулся пониже к рулю. Этот вышагивал прямо посередине шоссе. Как и все они, он шел в город. Рэдрик обогнал его, прижав машину к обочине, и, обогнав, сильнее нажал на акселератор.

He drove all the way to the turn without putting on the lights. The vast ten-foot wall stretched to the left of them, hemming in the Zone, and on their right there were occasional abandoned cottages, with bearded windows and peeling paint. Redrick could see well in the dark, and it wasn't that dark any more anyway, and besides, he knew that it was coming. So when the bent figure, striding rhythmically, appeared before the car, he didn't even slow down. He hunched over the wheel. He was walking in the middle of the road –– like all of them, he was headed for town. Redrick passed him from the left and speeded up.

–  Матерь божия! – пробормотал сзади Барбридж. – Рыжий, ты видел?

"Mother of God!" Burbridge muttered in the back seat. "Red, did you see that?"

–  Да, – сказал Рэдрик.

"Yes."

–  Господи!.. Этого нам еще не хватало!.. – бормотал Барбридж и вдруг принялся громко читать молитву.

"God! That's all we need!" Suddenly Burbridge broke into a loud prayer.

–  Заткнись! – прикрикнул на него Рэдрик.

"Shut up!" Redrick shouted at him.

Поворот должен быть где-то здесь. Рэдрик замедлил ход, всматриваясь в линию покосившихся домиков и заборов, протянувшихся справа. Старая трансформаторная будка… Столб с подпоркой… Подгнивший мостик через кювет… Рэдрик повернул руль. Машину подбросило на колдобине.

The turn should have been right around there somewhere. Redrick slowed down, staring at the row of sinking houses and fences on the right. The old transformer hut, the pole with the supports, the rotting bridge over the culvert. Redrick turned the wheel. The car tossed and turned.

–  Ты куда?! – дико заорал Барбридж. – Ноги мне загубишь, сволочь!

"Where are you going?" Burbridge wailed. "You'll ruin my legs, you bastard!"

Рэдрик на секунду повернулся и наотмашь ударил старика по лицу, ощутив тыльной стороной ладони колючую щеку. Барбридж поперхнулся и замолк. Машину подбрасывало, колеса то и дело пробуксовывали в свежей после ночного дождя грязи. Рэдрик включил фары. Белый прыгающий свет озарил заросшие травой старые колеи, огромные лужи, гнилые, покосившиеся заборы по сторонам. Барбридж плакал, всхлипывая и сморкаясь. Он больше ничего не обещал, он жаловался и грозился, но очень негромко и неразборчиво, так, что Рэдрику были слышны только отдельные слова. Что-то о ногах, о коленях, о красавчике Арчи… Потом он затих.

Redrick turned around for a second and slapped the old man's face, feeling his prickly stubbled cheek. Burbridge sputtered and fell silent. The car was bouncing and the wheels slipped in the fresh mud from last night's rain. Redrick turned on the lights. The white bouncing light illuminated overgrown old ruts, huge puddles, and rotten, leaning fences. Burbridge was crying, sobbing, and snuffling. He wasn't promising anything any more. He was complaining and threatening, but in a very quiet and indistinct voice, so that Redrick heard only isolated words. Something about legs, knees, and his darling Archie. Then he shut up.

Поселок тянулся вдоль западной окраины города. Когда-то здесь были дачи, огороды, фруктовые сады, летние резиденции городского начальства и заводской администрации. Зеленые веселые места, маленькие озера с чистыми песчаными берегами, прозрачные березовые рощи, пруды, в которых разводили карпов. Заводская вонь и заводские едкие дымы сюда никогда не доходили, так же как и городская канализация. Теперь все здесь было покинуто и заброшено, и за все время им попался всего один жилой дом. Желто светилось задернутое занавеской окошко, висело на веревках промокшее от дождя белье, и огромный пес, заходясь от ярости, вылетел сбоку и некоторое время гнался за машиной в вихре комьев грязи, летевшей из-под колес.

The village stretched along the western edge of the city. There once had been summer houses, gardens, orchards, and the summer villas of the city fathers and plant directors. Green, pleasant places with small lakes and clean sandy beaches, translucent birch groves, and ponds stocked with carp. The stink and pollution from the plant never reached this verdant glade –– nor did the city plumbing system. But now everything here was abandoned and they passed only one inhabited house –– the window shone yellow through the drawn blinds, the wash on the line was wet from the rain, and a huge dog rushed out at them furiously and chased the car through the mud thrown up by the wheels.

Рэдрик осторожно переехал еще через один старый перекосившийся мостик, и когда впереди завиднелся поворот на западное шоссе, остановил машину и заглушил двигатель. Потом он вылез на дорогу, не обернувшись на Барбриджа, и пошел вперед, зябко засунув руки в сырые карманы комбинезона. Было уже совсем светло. Все вокруг было мокрое, тихое, сонное. Он дошел до шоссе и осторожно выглянул из-за кустов. Полицейская застава хорошо была видна отсюда: маленький домик на колесах, три светящихся окошка; патрульная машина стояла у обочины, в ней никого не было. Некоторое время Рэдрик стоял и смотрел. На заставе не было никакого движения: видимо, патрульные озябли и измотались за ночь и теперь грелись в домике, дремали с сигареткой, прилипшей к нижней губе. «Жабы», – негромко сказал Рэдрик. Он нащупал в кармане кастет, просунул пальцы в овальные отверстия, зажал в кулаке холодный металл и, все так же зябко сутулясь, не вынимая рук из карманов, пошел обратно. «лендровер», слегка накренившись, стоял между кустами. Место было глухое, заброшенное, никто сюда, наверное, не заглядывал уже лет десять.

Redrick carefully drove over an old rickety bridge. When he could see the turnoff to Western Highway, he stopped the car and turned off the motor. Then he got. out and went on the road without looking back at Burbridge, his hands stuffed into the damp pockets of his jumpsuit. It was light. Everything around them was wet, still, and sleepy. He walked over to the highway and peered from the bushes. The police: checkpoint was easily visible from his vantage point: a little trailer house, with three lighted windows. The patrol car was parked next to it. It was empty. Redrick stood watching for some time. There was no action at the checkpoint; the guards must have gotten cold and wornout during the night and were warming up in the trailer. Dreaming over cigarettes stuck to their lower lips. "The toads," Redrick said softly. He found the brass knuckles in his pocket, slipped his fingers into the oval holes, pressed the cold metal into his fist, and still hunched up against the chill and with his hands still in his pockets, he went back. The jeep, listing slightly to one side, was parked among the bushes. It was a lost, quiet spot. Probably nobody had looked at it in the last ten years.

Когда Рэдрик подошел к машине, Барбридж приподнялся и посмотрел на него, приоткрыв рот. Сейчас он выглядел даже старше, чем обычно, морщинистый, лысый, обросший нечистой щетиной, гнилозубый. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, и вдруг Барбридж сказал невнятно:

When Redrick reached the car, Burbridge sat up and looked at him, his mouth open. He looked even older than usual, wrinkled, bald, unshaven, and with rotten teeth. They stared at each other silently, and then Burbridge said distinctly:

–  Карту дам… все ловушки, все… Сам найдешь, не пожалеешь…

"The map . . . all the traps, everything. . . . You'll find it and you won't be sorry."

Рэдрик слушал его, не двигаясь, потом разжал пальцы, выпуская в кармане кастет, и сказал:

Redrick listened to him without moving; then he loosened his fingers and let the brass knuckles fall into his pocket

–  Ладно. Твое дело лежать в обмороке, понял? Стони и не давай прикасаться.

"All right. All you have to do is lie there in a faint. Understand? Moan and don't let anyone touch you."

Он сел за руль, включил двигатель и тронул машину.

He got behind the wheel and started the car.

И все обошлось. Никто не вышел из домика, когда «лендровер» в аккуратном соответствии со знаками и указателями медленно прокатился мимо, а затем, все наращивая и наращивая скорость, помчался в город через южную окраину. Было шесть часов утра, улицы были пусты, асфальт мокрый и черный, автоматические светофоры одиноко и ненужно перемигивались на перекрестках. Они миновали пекарню с высокими, ярко освещенными окнами, и Рэдрика обдало волной теплого, необыкновенно вкусного запаха.

Everything went well. No one got out of the trailer when the jeep drove slowly past, obeying all the signs and making all the correct signals. It accelerated and sped into town through die southern end. It was six A.M. The streets were empty, the pavement wet and shiny black, and the traffic lights winked lonely and unneeded at the intersections. They drove past the bakery with its high, brightly lit windows, and Redrick was engulfed in a wave of the warm, incredibly delicious smell of baking bread.

–  Жрать охота, – сказал Рэдрик и, разминая затекшие от напряжения мышцы, потянулся, упираясь руками в руль.

"I'm starved," Redrick said and stretched his stiffened muscles by pushing his hands into the wheel.

–  Что? – испуганно спросил Барбридж.

"What?" Burbridge asked frightenedly.

–  Жрать, говорю, охота… Тебя куда? Домой или прямо к Мяснику?

"I'm starved, I said. Where to? Home or straight to the Butcher?"

–  К Мяснику, к Мяснику гони! – торопливо забормотал Барбридж, весь подавшись вперед, лихорадочно и горячо дыша Рэдрику в затылок. – Прямо к нему! Прямо давай! Он мне еще семьсот монет должен. Да гони ты, гони, что ты ползешь как вошь по мокрому месту! – И вдруг принялся ругаться бессильно и злобно, черными, грязными словами, брызгая слюной, задыхаясь и заходясь в приступах кашля.

"To the Butcher, and hurry." Burbridge was ranting, leaning forward and breathing hotly on Redrick's neck. "Straight to his house. Come on! He still owes me seven hundred. Will you drive faster? You're crawling like a louse in a puddle." He started cursing impotently and angrily, sputtering, panting. It ended in a coughing fit.

Рэдрик не отвечал ему. Не было ни времени, ни сил утихомирить расходившегося Стервятника. Надо было скорее кончать со всем этим и хоть часок, хоть полчаса поспать перед свиданием в «Метрополе». Он вывернул на Шестнадцатую улицу, проехал два квартала и остановил машину перед серым двухэтажным особняком.

Redrick did not answer. He had neither the time nor the energy to pacify Buzzard when he was going at full speed. He wanted to Finish up as soon as possible and get an hour or so of sleep before his appointment at the Metropole. He turned onto Sixteenth Street, drove two blocks, and parked in front of a gray, two-story private house.

Мясник открыл ему сам, видимо, только что встал и собирался в ванную. Он был в роскошном халате с золотыми кистями, в руке стакан со вставной челюстью. Волосы были взлохмачены, под мутными глазами набрякли темные мешочки.

The Butcher came to the door himself. He had just gotten up and was on his way to the bathroom. He was wearing a luxurious robe with gold tassels and was carrying a glass with his false teeth. His hair was disheveled and there were dark circles under his eyes.

–  А! – сказал он, – Рыший? Што скашешь?

"Oh, itsh Red? Sho how are you?"

–  Надевай зубы – и пойдем, – сказал Рэдрик.

"Put in your teeth and let's go."

–  Угу, – отозвался Мясник, приглашающе мотнул головой в глубину холла, а сам, шаркая персидскими туфлями и двигаясь с удивительной быстротой, направился в ванную.

"Uh-huh." He nodded him into the waiting room and hurried off to the bathroom, scuffing along in his Persian slippers.

–  Кто? – спросил он оттуда.

"Who is it?" he asked from there.

–  Барбридж, – ответил Рэдрик.

"Burbridge."

–  Что?

"What?"

–  Ноги.

"His legs."

В ванной полилась вода, раздалось фырканье, плеск, что-то упало и покатилось по кафельному полу. Рэдрик устало присел в кресло, вынул сигарету и закурил озираясь. Да, холл был ничего себе. Мясник денег не жалел. Он был очень опытным и очень модным хирургом, светилом медицины не только города, но и штата, и со сталкерами он связался, конечно, не из-за денег. Он тоже брал свою долю с Зоны: брал натурой, разным хабаром, который применял в своей медицине; брал знаниями, изучая на покалеченных сталкерах неизвестные ранее болезни, уродства и повреждения человеческого организма; брал славой, славой первого на планете врача специалиста по нечеловеческим заболеваниям человека. Деньгами он впрочем тоже брал с охотой.

Redrick could hear running water, snorting, splashing, and something fall and roll along the tile floor in the bathroom. Redrick sank exhaustedly into an armchair and lit a cigarette. The waiting room was nice. The Butcher didn't skimp. He was a highly competent and very fashionable surgeon, influential in both city and state medical circles. He had gotten mixed up with the stalkers not for the money, of course. He collected from the Zone: he took various types of swag, which he used for research in his practice; he took knowledge, since he studied stricken stalkers and the various diseases, mutilations, and traumas of the human body that had never been known before; and he took glory, becoming famous as the first doctor on the planet to be a specialist in nonhuman diseases of man. He was also not averse to taking money, and in great amounts.

–  Что именно с ногами? – спросил он, появляясь из ванной с огромным полотенцем на плече. Краем полотенца он осторожно вытирал длинные нервные пальцы.

"What specifically is wrong with his legs?" he asked, appearing from the bathroom with a huge towel around his neck. He was carefully drying his sensitive fingers with the corner of the towel.

–  Вляпался в «студень», – сказал Рэдрик.

Мясник свистнул.

"Landed in the jelly," Redrick said. The Butcher whistled.

–  Значит, конец Барбриджу, – пробормотал он. – Жалко, знаменитый был сталкер.

"Well, that's the end of Burbridge. Too bad, he was a famous stalker."

–  Ничего, – сказал Рэдрик, откидываясь в кресле. – Ты ему протезы сделаешь. Он еще на протезах по Зоне попрыгает.

"It's all right," Redrick said, leaning back in the chair. "You'll make artificial legs for him. He'll hobble around the Zone on them."

–  Ну хорошо, – сказал Мясник. Лицо у него сделалось совсем деловое. – Подожди, я сейчас оденусь.

"All right." The Butcher's face became completely businesslike.

"Wait a minute, I'll get dressed."

Пока он одевался, пока звонил куда-то, вероятно, в свою клинику, чтобы все приготовили для операции, Рэдрик неподвижно полулежал в кресле и курил. Только один раз он пошевелился, чтобы вытащить флягу. Он пил маленькими глотками, потому что во фляге оставалось на донышке, и старался ни о чем не думать. Он просто ждал.

While he dressed and made a call –– probably to his clinic to prepare things for the operation –– Redrick lounged immobile in the armchair and smoked. He moved only once to get his flask. He drank in small sips because there was only a little on the bottom, and he tried to think about nothing. He simply waited.

Потом они вместе вышли к машине, Рэдрик сел за руль, Мясник сел рядом и сразу же, перегнувшись через сиденье, стал ощупывать ноги Барбриджа. Барбридж, притихший, съежившийся, бормотал что-то жалостное, клялся озолотить, поминал снова и снова детей и покойную жену и умолял спасти ему хоть колени. Когда они подъехали к клинике, Мясник выругался, не обнаружив санитаров у подъезда, еще на ходу выскочил из машины и скрылся за дверью. Рэдрик снова закурил, а Барбридж вдруг сказал ясно и раздельно, словно совсем успокоившись:

They both walked out to the car. Redrick got in the driver's seat, the Butcher next to him. He immediately bent over the back seat to palpate Burbridge's legs. Burbridge, subdued and withdrawn, muttered pathetically, promising to shower him with gold, mentioning his deceased wife and his children repeatedly, and begging him to save at least his knees. When they got to the clinic, the Butcher cursed at not finding the orderlies waiting at the driveway and jumped out of the moving car to run inside. Redrick lit another cigarette. Burbridge suddenly spoke, clearly and calmly, apparently completely calm at last:

–  Ты меня убить хотел. Я тебе это запомню.

"You tried to kill me. I won't forget."

–  Не убил ведь, – равнодушно сказал Рэдрик.

"I didn't kill you, though," Redrick said.

–  Да, не убил… – Барбридж помолчал. – Это я тоже запомню.

"No, you didn't…." He was silent. "I'll remember that, too."

–  Запомни, запомни, – сказал Рэдрик. – Ты бы, конечно, меня убивать не стал… – Он обернулся и посмотрел на Барбриджа. Старик неуверенно кривил рот, подергивая пересохшими губами. – Ты бы меня просто бросил, – сказал Рэдрик. – Оставил бы меня в Зоне – и концы в воду. Как Очкарика.

"You do that. Of course, you wouldn't have tried to kill me." He turned and looked at Burbridge. The old man was nervously moving his lips. "You would have abandoned me just like that," said Redrick.

"You would have left me in the Zone and thrown me in the water. Like Four-eyes."

–  Очкарик сам помер, – угрюмо возразил Барбридж. – Я тут ни при чем. Приковало его.

"Four-eyes died on his own," Burbridge said gloomily. "I had nothing to do with it. It got him."

–  Сволочь ты, – равнодушно сказал Рэдрик, отворачиваясь. – Стервятник.

"You bastard," Redrick said dispassionately, turning away. "You son of a bitch."

Из подъезда выскочили сонные встрепанные санитары и, на ходу разворачивая носилки, подбежали к машине. Рэдрик, время от времени затягиваясь, смотрел, как они ловко выволокли Барбриджа из кузова, уложили на носилки и понесли к подъезду. Барбридж лежал неподвижно, сложив руки на груди, и отрешенно глядя в небо. Огромные ступни его, жестоко объеденные «студнем», были странно и неестественно вывернуты.

Он был последним из старых сталкеров, из тех, кто начал охоту за внеземными сокровищами сразу же после Посещения, когда Зона еще не называлась Зоной, когда не было ни институтов, ни стены, ни полицейских сил ООН, когда город был парализован ужасом, а мир хихикал над новой выдумкой газетчиков. Рэдрику было тогда десять лет, а Барбридж был еще крепким и ловким мужчиной, он обожал выпить за чужой счет, подраться, притиснуть в углу зазевавшуюся девчонку. Собственные дети тогда его совершенно не интересовали, а мелкой сволочью он уже был, потому что, напившись, с каким-то гнусным наслаждением избивал свою жену, шумно, всем напоказ… Так и забил до смерти.

The sleepy rumpled attendants ran out onto the driveway, unfurling the stretcher as they came to the car. Redrick, stretching and yawning, watched them extricate Burbridge from the back seat and trundle him off on the stretcher. Burbridge lay immobile, hands folded on chest, staring resignedly at the sky. His huge feet, cruelly eaten away by the jelly, were turned out unnaturally. He was the last of the old stalkers who had started hunting for treasure right after the Visitation, when the Zone wasn't called the Zone, when there were no institutes, or walls, or UN forces, when the city was paralyzed with fear and the world was snickering over the new newspaper hoax. Redrick was ten years old then and Burbridge was still a strong and agile man –– he loved to drink when others paid, to brawl, to catch some unwary girl in a corner. His own children didn't interest him in the least, and he was a petty bastard even then; when he was drunk he used to beat his wife with a repulsive pleasure, noisily, so that everyone could hear. He beat her until she died.

Рэдрик развернул «лендровер» и, не обращая внимания на светофоры, погнал его, рявкая сигналом на редких прохожих, срезая углы, прямо к себе домой.

Redrick turned the jeep and, disregarding the lights, sped home, honking at the few pedestrians on the streets and cornering sharply.

Он остановился перед гаражом, а когда вылез из машины, увидел управляющего, который шел к нему со стороны скверика. Как всегда, управляющий был не в духе, помятое его личико с запухшими глазами выражало крайнюю брезгливость, словно не по земле он шел, а по навозной жиже.

He parked in front of the garage, and when he got out he saw the superintendent coming toward him from across the little park. As usual, the super was out of sorts, and his crumpled face with its swollen eyes mirrored extreme distaste, as though he were walking on liquid manure instead of the ground.

–  Доброе утро, – сказал ему Рэдрик вежливо.

"Good morning," Redrick said politely.

Управляющий остановился в двух шагах, ткнул большим пальцем себе через плечо.

The super stopped two feet in front of him and pointed with his thumb over his shoulder.

–  Это ваша работа? – невнятно спросил он. Видно было, что это первые его слова со вчерашнего дня.

"Is that your handiwork?" he asked. You could tell that those were his first words of the day.

–  Вы о чем?

"What are you talking about?"

–  Качели эти… Вы поставили?

"The swings, was it you who set them up?"

–  Я.

"I did."

–  Для чего?

"What for?"

Рэдрик, не отвечая, подошел к воротам гаража и принялся отпирать замок. Управляющий последовал за ним и остановился у него за спиной.

Redrick did not answer and went over to unlock the garage door. The super followed.

–  Я спрашиваю, для чего вы эти качели поставили? Кто вас просил?

"I asked you why you set up the swings. Who asked you to?"

–  Дочка попросила, – сказал Рэдрик очень спокойно. Он откатил ворота.

"My daughter," he answered very calmly. He rolled back the door.

–  Я вас не про дочку спрашиваю! – управляющий повысил голос. – О дочке разговор особый. Я вас спрашиваю, кто вам разрешил? Кто вам, собственно говоря, позволил в сквере распоряжаться?

"I'm not asking you about your daughter!" He raised his voice.

"That's another question. I'm asking you who gave you permission? I mean who let you take over the park?"

Рэдрик повернулся к нему и некоторое время неподвижно стоял, пристально глядя в белую, с прожилочками, переносицу; управляющий отступил на шаг и произнес тоном пониже:

Redrick turned to him and stared at the bridge of his nose, pale and covered with spidery veins. The super stepped back and spoke more softly.

–  И балкон вы не перекрашиваете. Сколько раз я вам…

"And don't you repaint the terrace. How many times have I…."

–  Напрасно стараетесь, – сказал Рэдрик. – Все равно я отсюда не съеду.

"Don't bother. I'm not going to move out."

Он вернулся в машину и включил двигатель. Положив руки на рулевое колесо, он мельком заметил, как побелели костяшки пальцев. И тогда он высунулся из машины и, уже больше не сдерживаясь, сказал:

He got back in the car and started the engine. As he took the wheel, he saw how white his knuckles were. Then he leaned out the window and no longer controlling himself, said:

–  Но уж если мне придется все-таки съехать, гадюка, тогда молись.

"But if I am forced to move, you creep, you'd better say your prayers."

Он загнал машину в гараж, включил лампу и закрыл ворота. Потом он извлек из фальшивого бензобака мешок с хабаром, привел машину в порядок, всунул мешок в старую плетеную корзину, сверху положил снасти, еще влажные, с прилипшими травинками и листьями, а поверх всего высыпал уснувшую рыбу, которую Барбридж вчера вечером купил в какой-то лавочке на окраине. Потом он еще раз осмотрел машину со всех сторон, просто по привычке. К заднему правому протектору прилипла расплющенная сигарета. Рэдрик отодрал ее, сигарета оказалась шведская. Рэдрик подумал и сунул ее в спичечный коробок. В коробке уже было три окурка.

He drove into the garage, turned on the light, and closed the door. He pulled the swag from the false gas tank, fixed up the car, put the bag in an old wicker basket, put the fishing gear, still damp and covered with grass and leaves, on top, and put the fish that Burbridge had bought in a store in the suburbs last night on top of everything. Then he checked the car one more time. Out of habit. A flattened cigarette butt had stuck to the right rear fender. Redrick pulled it away –– it was Swedish. He thought about it and put it into the matchbox. There were three butts in it already.

На лестнице он не встретил никого. Он остановился перед своей дверью, и дверь распахнулась, прежде чем он успел достать ключ. Он вошел боком, держа тяжеленную корзину под мышкой, и окунулся в знакомое тепло и знакомые запахи своего дома, а Гута, обхватив его за шею, замерла, прижавшись лицом к его груди. Даже сквозь комбинезон и теплую рубаху он ощущал, как бешено стучит ее сердце. Он не мешал ей, терпеливо стоял и ждал, пока она отойдет, хотя именно в эту минуту почувствовал, до какой степени вымотался и обессилел.

He didn't meet anyone on the stairs. He stopped in front of his door and it flew open before he had time to get his keys. He walked in sideways, holding the heavy basket under his arm, and immersed himself in the warmth and familiar smells of home. Guta threw her arms around his neck and froze with her face on his chest. He could feel her heart beating wildly even through his jumpsuit and heavy shirt. He didn't rush her –– he stood patiently and waited for her to calm down, even though he fully sensed for the First time just then how tired and worn out he was.

–  Ну ладно… – проговорила она наконец низким хрипловатым голосом, отпустила его и включила в прихожей свет, а сама, не оборачиваясь, пошла на кухню. – Сейчас я тебе кофе… – сказала она оттуда.

"All right," she finally said in a low husky voice and let go of him. She turned on the light in the entry and went into the kitchen. "I'll have the coffee ready in a minute," she called.

–  Я тут рыбу приволок, – сказал он нарочито бодрым голосом. – Зажарь, да всю сразу жарь, жрать охота, сил нет!

"I've brought some fish," he said in an artificially hearty tone. "Fry it up, won't you, I'm starved."

Она вернулась, пряча лицо в распущенных волосах; он поставил корзину на пол, помог ей вынуть сетку с рыбой, и они вместе отнесли сетку на кухню и вывалили рыбу в мойку.

She came back, hiding her face in her loosened hair; he set the basket on the floor, helped her take out the net with the fish, and they both carried the net to the kitchen and dumped the Fish into the sink.

–  Иди мойся, – сказала она. – Пока помоешься, все будет готово.

"Go wash up," she said. "By the time you're ready, the fish will be done.

–  Как Мартышка? – спросил Рэдрик, усаживаясь и стягивая с ног сапоги.

"How's Monkey?" Redrick asked, pulling off his boots.

–  Да болтала весь вечер, – отозвалась Гута. – Еле-еле я ее уложила. Пристает все время: где папа, где папа? Вынь да положь ей папу…

"She was babbling all evening," Guta replied. "I barely got her to go to bed. She keeps asking, where's daddy, where s daddy? She wants her daddy all the time."

Она ловко и бесшумно двигалась по кухне, крепкая, ладная, и уже закипала вода в котелке на плите, и летела чешуя из-под ножа, и скворчало масло на самой большой сковороде, и восхитительно запахло свежим кофе.

She moved swiftly and quietly in the kitchen, strong and graceful. The water was boiling in the pan on the stove and the scales were flying under her knife, and the butter was sizzling in the largest pan, and there was the exhilarating smell of fresh coffee in the air.

Рэдрик поднялся, ступая босыми ногами, вернулся в прихожую, взял корзину и отнес ее в чулан. Потом он заглянул в спальню. Мартышка безмятежно дрыхла, сбитое одеяльце свесилось на пол, рубашонка задралась, и вся она была как на ладони маленький спящий зверек. Рэдрик не удержался и погладил ее по спине, покрытой теплой золотистой шерсткой, и в тысячный раз поразился, какая эта шерстка шелковистая и длинная. Ему очень захотелось взять Мартышку на руки, но он побоялся ее разбудить, да и грязен он был как черт, весь пропитан Зоной и смертью. Он вернулся на кухню, снова сел за стол и сказал:

Redrick walked in his bare feet to the entry hall, took the basket and brought it to the storeroom. Then he looked into the bedroom. Monkey was sleeping peacefully, her crumpled blanket hanging on the floor. Her nightie had ridden up. She was warm and soft, a little animal breathing heavily. Redrick could not resist the temptation to stroke her back covered with warm golden fur, and was amazed for the thousandth time by the fur's silkiness and length. He wanted to pick up Monkey badly, but he was afraid it would wake her up –– besides, he was as dirty as hell and permeated with death and the Zone. He came back into the kitchen and sat down at the table.

–  Налей чашечку кофе. Мыться потом пойду.

"Pour me a cup of coffee. I'll wash up later."

На столе лежала пачка вечерней корреспонденции: «Хармонтская газета», журнал «Атлет», журнал «Плейбой» – целая куча журналов подвалила, и толстенькие, в серой обложке «Доклады Международного института внеземных культур», выпуск 56. Рэдрик принял от Гуты кружку дымящегося кофе и потянул к себе «Доклады». Кривульки, значки какие-то, чертежи… На фотографиях знакомые предметы в странных ракурсах. Еще одна посмертная статья Кирилла вышла: «Об одном неожиданном свойстве магнитных ловушек типа 77-б». Фамилия «Панов» обведена черной рамкой, внизу мелким шрифтом примечание: «Доктор Кирилл А. Панов, СССР, трагически погиб в процессе проведения эксперимента в апреле 19… года». Рэдрик отбросил журнал, обжигаясь хлебнул кофе и спросил:

–  Заходил кто-нибудь?

A bundle of evening mail was on the table: The Harmont Gazette. Sports, Playboy –– there was a whole bunch of magazines –– and the thick gray-covered Reports of the International Institute of Extraterrestrial Cultures, issue 56. Redrick took a mug of steaming coffee from Guta and reached for the Reports. Squiggles and markings, blueprints of some kind, and photographs of familiar objects from strange angles. Another posthumous article by Kirill: "An Unexpected Property of the Magnetic Trap Type-77b." The surname Panov was framed in black and below in tiny type it said: "Dr. Kirill A. Panov, USSR, perished tragically during an experiment in April 19.." Redrick tossed away the journal, gulped some coffee, burning his mouth, and asked: "Did anyone drop by?"

–  Гуталин заходил, – сказала Гута, чуточку помедлив. Она стояла у плиты и смотрела на него. – Пьяный был в стельку, я его выпроводила.

"Gutalin was here," Guta said, after a slight pause. She was standing by the stove and looking at him. "He was stinking drunk, I sobered him up."

–  А Мартышка как же?

"How about Monkey?"

–  Не хотела, конечно, его отпускать. Реветь наладилась. Но я ей сказала, что дядя Гуталин плохо себя чувствует. А она мне так понимающе отвечает: «Опять насосался Гуталин!»

"She didn't want to let him go, of course. She started bawling. But I told her that Uncle Gutalin wasn't feeling very well. And she told me, 'Gutalin's smashed again.'"

Рэдрик усмехнулся и сделал еще глоток. Потом спросил:

Redrick laughed and took another sip. Then he asked another question.

–  Соседи как?

"What about the neighbors?"

И снова Гута чуть помедлила, прежде чем ответить.

Guta hesitated again before answering.

–  Да как всегда, – сказала она наконец.

"Like always," she finally said.

–  Ладно, не рассказывай.

"All right, don't tell me."

–  А! – сказала она, с отвращением махнув рукой. – Сегодня ночью стучится эта баба снизу. Глаза вот такие, пена так и брызжет. Чего это мы среди ночи пилим в ванной!..

"Ah!" she said, waving her hand in disgust. "The woman from below knocked at our door last night. Her eyes were bulging and she was practically spitting with anger. Why are we sawing in the bathroom in the middle of the night?"

–  Зараза, – сказал Рэдрик сквозь зубы. – Слушай, может быть, уедем все-таки? Купим где-нибудь дом на окраине, где никто не живет, дачу какую-нибудь заброшенную…

"The dangerous old bitch," Redrick said through his teeth. "Listen, maybe we should move? Buy a house somewhere out in the country, where there's no one else, some old abandoned cottage?"

–  А Мартышка?

"What about Monkey?"

–  Господи, – сказал Рэдрик. – Ну неужели мы вдвоем с тобой не сделаем, чтобы ей было хорошо?

"God, don't you think the two of us could make her life good?"

Гута помотала головой.

Guta shook her head.

–  Она детишек любит. И они ее любят. Они же не виноваты, что…

"She loves children. And they love her. It's not their fault that. . . ."

–  Да, – проговорил Рэдрик. – Они, конечно, не виноваты.

"No, it's not their fault."

–  Что там говорить! – сказала Гута. – Тебе звонил кто-то. Себя не назвал. Я сказала, что ты на рыбалке.

"There's no use talking about it!" Guta said. "Somebody called you. Didn't leave a name. I told him you were out fishing."

Рэдрик поставил кружку и поднялся.

Redrick put down the mug and got up.

–  Ладно, – сказал он. – Пойду все-таки помоюсь. Куча дел еще у меня.

"OK. I'll go wash up. I've got lots of things to take care of."

Он заперся в ванной, бросил одежду в бак, а кастет, оставшиеся гайки, сигареты и прочую мелочь положил на полочку. Он долго крутился под горячим, как кипяток, душем, кряхтя, растирая тело варежкой из жесткой губки, пока кожа не стала багровой, потом выключил душ, сел на край ванны и закурил. Урчала вода в трубах, Гута на кухне позвякивала посудой; запахло жареной рыбой, потом Гута постучала в дверь и просунула ему чистое белье.

He locked himself in the bathroom, threw his clothes in the pail, and placed the brass knuckles, the remaining nuts and bolts, and his cigarettes on the shelf. He turned himself under the boiling hot shower for a long time, rubbing his body with a rough sponge until it was bright red. He shut off the shower and sat on the edge of the tub, smoking. The pipes were gurgling and Guta was clattering dishes out in the kitchen. Then there was the smell of frying fish and Guta knocked, bringing him fresh underwear.

–  Давай побыстрее, – приказала она. – Рыба остынет.

"Hurry it up," she ordered. "The fish is getting cold."

Она уже совсем отошла и снова принялась командовать. Усмехаясь, Рэдрик оделся, то есть натянул майку и трусы, и прямо в таком виде вернулся на кухню.

She was completely back to normal –– and back to being bossy. Redrick chuckled as he dressed –– that is, put on hi shorts and T-shirt  –– and went to the table.

–  Вот теперь и поесть можно, – сказал он, усаживаясь.

"Now I can eat," he said as he seated himself.

–  Белье в бак положил? – спросила Гута.

"Did you put your underwear in the pail?"

–  Угу, – проговорил он с набитым ртом. – Хороша рыбка!

"Uh-huh," he said with his mouth full. "Good fish."

–  Водой залил?

"Did you cover it with water?"

–  Не-а… Виноват, сэр, больше не повторится, сэр… Да брось ты, успеешь, посиди! – он поймал ее за руку и попытался посадить к себе на колени, но она вывернулась и села за стол напротив.

"No-ope. Sorry, sir, it won't happen again, sir. Will you sit still? Forget it!" He caught her hand and tried to pull her into his lap, but she pulled away and sat across from him.

–  Пренебрегаешь мужем, – сказал Рэдрик, снова набивая полный рот. – Брезгуешь, значит.

"You're neglecting your husband," Redrick said, his mouth full again. "Too squeamish?"

–  Да какой ты сейчас муж, – сказала Гута. – Пустой мешок ты сейчас, а не муж. Тебя сначала набить надо.

"Some husband you are now. You're just an empty bag, not a husband. You have to be stuffed first."

–  А вдруг? – сказал Рэдрик. – Бывают же на свете чудеса!

"What if I could?" Redrick asked. "Miracles do happen, you know."

–  Что-то я таких чудес от тебя еще не видела. Выпьешь, может быть?

Рэдрик нерешительно поиграл вилкой.

"I haven't seen miracles like that from you before. How about a drink?" Redrick played with his fork indecisively.

–  Н-нет, пожалуй, – проговорил он. Он взглянул на часы и поднялся. – Я сейчас пойду. Приготовь мне выходной костюм. По классу «А». Рубашечку там, галстук…

"N-no, thanks." He looked at his watch and got up. "I'm off now. Get my dress-up outfit ready. First class. A shirt and tie."

С наслаждением шлепая чистыми босыми ногами по прохладному полу, он прошел в чулан и запер дверь на щеколду. Потом он надел резиновый фартук, натянул резиновые перчатки до локтей и принялся выгружать на стол то, что было в мешке. Две «пустышки». Коробка с «булавками». Девять «батареек». Три «браслета». И один какой-то обруч – тоже вроде «браслета», но из белого металла, полегче и диаметром побольше, миллиметров на тридцать. Шестнадцать штук «черных брызг» в полиэтиленовом пакете. Две великолепной сохранности «губки» с кулак величиной. Три «зуды». Банка «газированной глины». В мешке еще оставался тяжелый фарфоровый контейнер, тщательно упакованный в стекловату, но Рэдрик не стал его трогать. Он достал сигареты и закурил, рассматривая добро, разложенное на столе.

Enjoying the sensation of the cool Boor under his clean bare feet, he went into the storeroom and barred the door. He put on a rubber apron and rubber gloves up to his elbows and started unloading the swag on the table. Two empties. A box of pins. Nine batteries. Three bracelets. Some kind of hoop, sort of like the bracelets, but of white metal, lighter, and bigger in diameter by an inch. Sixteen black sprays in a polyethylene case. Two marvelously preserved sponges the size of a fist. Three itchers. A jar of carbonated clay. There was still a heavy porcelain container carefully wrapped in Fiberglass in the bag, but Redrick didn't touch it. He smoked and examined the wealth spread out on the table.

Потом он выдвинул ящик, вынул листок бумаги, огрызок карандаша и счеты. Зажав сигарету в углу рта и щурясь от дыма, он писал цифру за цифрой, выстраивая все в три столбика, а потом просуммировал первые два. Суммы получились внушительные. Он задавил окурок в пепельнице, осторожно открыл коробку и высыпал «булавки» на бумагу. В электрическом свете «булавки» отливали синевой и только изредка вдруг брызгали чистыми спектральными красками – желтым, красным, зеленым. Он взял одну «булавку» и осторожно, чтобы не уколоться, зажал между большим и указательным пальцами. Потом он выключил свет и подождал немного, привыкая к темноте. Но «булавка» молчала. Он отложил ее в сторону, нашарил другую и тоже зажал между пальцами. Ничего. Он нажал посильнее, рискуя уколоться, и «булавка» заговорила: слабые красноватые вспышки пробежали по ней и вдруг сменились более редкими зелеными. Несколько секунд Рэдрик любовался этой странной игрой огоньков, которая, как он узнал из «Докладов», должна была что-то означать, может быть, что-то очень важное, очень значительное, а потом положил «булавку» отдельно от первой и взял новую…

Then he opened a drawer and took out a piece of paper, a pencil stump, and a calculator. He kept the cigarette in the corner of his mouth, and squinting in the smoke, he wrote number after number, making three columns in all. He added up the first two. The numbers were impressive. He put out the butt in an ashtray and carefully opened the box and spilled out the pins on the paper. In the electric light the pins looked slightly blue and occasionally sputtered with other colors –– yellow, red, and green. He picked up a pin and carefully squeezed it between his thumb and index finger, avoiding being pricked. Then he put out the light and waited a bit, getting accustomed to the dark. But the pin was silent. He put it aside and found another one, which he also squeezed. Nothing. He squeezed harder, risking a pinprick, and the pin spoke: weak red Bashes ran along the pin and were suddenly replaced by slower green pulses. Redrick enjoyed this strange light play for a few seconds. He had learned from the Reports that the lights were supposed to mean something, maybe something very important. He put the pin in a different spot from the first and picked up another.

Всего «булавок» оказалось семьдесят три, из них говорили двенадцать, остальные молчали. На самом деле они тоже должны были разговаривать, но для этого пальцев было мало, а нужна была специальная машина величиной со стол. Рэдрик снова зажег свет и к уже написанным цифрам добавил еще две. И только после этого он решился.

He ended up with seventy-three pins, twelve of which spoke. The rest were silent. Actually they too could speak, but fingers were not enough to get them started. You needed a special machine the size of the table. Redrick put on the light and added two more numbers to his list. And only then did he decide to do it.

Он засунул обе руки в мешок и, затаив дыхание, извлек и положил на стол мягкий сверток. Некоторое время он смотрел на этот сверток, задумчиво почесывая подбородок тыльной стороной ладони. Потом все-таки взял карандаш, повертел его в неуклюжих резиновых пальцах и снова отбросил. Достал еще одну сигарету и, не отрывая глаз от свертка, выкурил ее всю.

He stuck both hands into the bag and holding his breath brought out a soft package and placed it on the table. He stared at it for a while, thoughtfully rubbing his chin with the back of his hand. Then he picked up the pencil, played with it with his clumsy rubbery fingers, and put it aside. He took another cigarette and smoked the entire thing without taking his eyes off the package.

–  Кой черт! – сказал он громко, решительно взял сверток и сунул его обратно в мешок. – И все. И хватит.

"What the hell!" he said out loud and decisively stuffed the package back into the bag "That's it. Enough."

Он быстро ссыпал «булавки» обратно в коробку и поднялся. Пора было идти. Наверное, с полчасика можно было еще поспать, чтобы голова сделалась яснее, но, с другой стороны, гораздо полезней прийти на место пораньше и посмотреть, как и что. Он сбросил рукавицы, повесил фартук и, не выключив света, вышел из чулана.

He quickly gathered all the pins into the box and got up. It was time to go. He probably could get a half hour's sleep to clear his head, but on the other hand, it was probably a much better idea to get there early and check out the situation. He took off the gloves, hung up the apron, and left the storeroom without turning out the light.

Костюм уже был разложен на кровати, и Рэдрик принялся одеваться. Он завязывал галстук перед зеркалом, когда за его спиной тихонько скрипнули половицы, раздалось азартное сопение, и он сделал хмурое лицо, чтобы не рассмеяться.

His suit was ready and laid out on the bed. Redrick got dressed. He was doing his tie in front of the mirror when the floor creaked behind him, and he heard heavy breathing, and he made a face to keep from laughing.

–  У! – крикнул вдруг рядом с ним тоненький голосок, и его схватили за ногу.

"Ha!" a tiny voice shouted next to him and someone grabbed his leg.

–  Ах! – воскликнул Рэдрик, падая в обморок на кровать.

"Oh-oh!" Redrick exclaimed, falling back onto the bed.

Мартышка, хохоча и взвизгивая, немедленно вскарабкалась на него. Его топтали, дергали за волосы и окатывали потоками разных сведений. Соседский Вилли оторвал у куклы ногу. На третьем этаже завелся котенок, весь белый и с красными глазами, – наверное, не слушался маму и ходил в Зону. На ужин была каша с вареньем. Дядя Гуталин опять насосался и был больной, он даже плакал. Почему рыбы не тонут, если они в воде? Почему мама ночью не спала? Почему пальцев пять, а рук две, а нос один?.. Рэдрик осторожно обнимал теплое существо, ползающее по нему, вглядывался в огромные, сплошь темные, без белков, глаза, прижимался щекой к пухлой, заросшей золотым шелковистым пушком щечке и повторял:

Monkey, laughing and squealing, immediately clambered up on him. She trampled him, pulled his hair, and inundated him with an endless stream of news. The neighbor's boy Willy tore off dolly's leg. There was a new kitten on the third Boor –– all white and with red eyes, he probably didn't listen to his mama and went into the Zone. She had porridge and jam for dinner. Uncle Gutalin was smashed again and was sick. He even cried. Why don't fish drown if they live in water? Why didn't mama sleep at night? Why are there five fingers, and and only two hands, and only one nose? Redrick carefully hugged the warm creature that was crawling all over him and looked into the huge dark eyes that had no whites at all, and cuddled his cheek against the plump little cheek covered with silky golden fleece.

–  Мартышка… Ах ты, Мартышка… Мартышка ты этакая…

Потом над ухом резко зазвонил телефон. Он протянул руку и взял трубку.

"Monkey. My little Monkey. You sweet little Monkey, you." The phone rang by his ear. He picked up the receiver.

–  Слушаю.

"I'm listening."

Трубка молчала.

Silence.

–  Алло! – сказал Рэдрик. – Алло!

"Hello! Hello!"

Никто не отзывался. Потом в трубке щелкнуло, и раздались короткие гудки. Тогда Рэдрик поднялся, опустил Мартышку на пол и, уже больше не слушая ее, натянул брюки и пиджак. Мартышка тарахтела не умолкая, но он только рассеянно улыбался одним ртом, так что наконец ему было объявлено, что папа язык проглотил, зубами закусил, и он был оставлен в покое.

No answer. There was a click and then short repeated tones. Redrick got up, put Monkey on the floor, and put on his trousers and jacket, no longer listening to her. Monkey chattered on nonstop, but he only smiled with his lips in a distracted way. Finally she announced that daddy had bit off his tongue and swallowed it and left him in peace.

Он вернулся в чулан, сложил в портфель то, что лежало на столе, сбегал в ванную за кастетом, снова вернулся в чулан, взял портфель в одну руку, корзину с мешком в другую, вышел, тщательно запер дверь чулана и крикнул Гуте: «Я пошел!»

He went back into the storeroom, put everything from the table into a briefcase, got his brass knuckles from the bathroom, came back to the storeroom, took the briefcase in one hand and the basket with the bag in the other, went out, carefully locked the door, and called out to Guta.

"I'm leaving."

–  Когда вернешься? – спросила Гута, выйдя из кухни. Она уже причесалась и подкрасилась, и на ней был не халат, а домашнее платье, самое его любимое – ярко-синее с большим вырезом.

"When will you be back?" Guta came out of the kitchen. She had done her hair and put on makeup. She was no longer wearing her robe, either, but a house dress, his favorite one, bright blue and low-cut.

–  Я позвоню, – сказал он, глядя на нее, потом подошел, наклонился и поцеловал в вырез.

"I'll call," he said, looking at her. He walked over and kissed her cleavage.

–  Иди уж, – тихо сказала Гута.

"You'd better go," Guta said softly.

–  А я? А меня? – заверещала Мартышка, пролезая между ними.

"What about me? Kiss me?" Monkey whined, pushing between them.

Пришлось наклониться еще ниже. Гута смотрела на него неподвижными глазами.

He had to bend down even lower. Guta watched him steadily.

–  Чепуха, – сказал он. – Не беспокойся. Я позвоню.

"Nonsense," he said. "Don't worry. I'll call."

На лестничной площадке этажом ниже Рэдрик увидел грузного человека в полосатой пижаме, который возился с дверным замком у своей двери. Из темных недр квартиры тянуло теплой кислятиной. Рэдрик остановился и сказал:

On the landing below theirs, Redrick saw a fat man in striped pajamas fussing with the lock to his door. A warm sour smell was coming from the depths of his apartment. Redrick stopped.

–  Добрый день.

"Good day."

Грузный человек опасливо посмотрел на него через могучее плечо и что-то буркнул.

The fat man looked at him cautiously over his fat shoulder and muttered something.

–  Ваша супруга ночью к нам заходила, – сказал Рэдрик. – Будто мы что-то пилим. Это какое-то недоразумение.

"Your wife dropped by last night," Redrick said. "Something about us sawing. It's some kind of misunderstanding."

–  А мне-то что! – проворчал человек в пижаме.

"What do I care?" the man in the pajamas said.

–  Жена вчера вечером стирала, – продолжал Рэдрик. – Если мы вас побеспокоили, прошу прощения.

"My wife was doing the laundry last night," Redrick continued.

"If we disturbed you, I apologize."

–  А я ничего не говорил, – сказал человек в пижаме. – Пожалуйста…

"I didn't say anything. Be my guest."

–  Ну, я очень рад, – сказал Рэдрик.

"Well, I'm glad to hear it."

Он спустился вниз, зашел в гараж, поставил корзину с мешком в угол, навалил на нее старое сиденье, оглядел все напоследок и вышел на улицу.

Redrick went outside, dropped into the garage, put the basket with the bag into the corner, covered it with an old seat, looked over his work, and went out into the street.

Идти было недалеко: два квартала до площади, потом через парк и еще один квартал до Центрального проспекта. Перед «Метрополем», как всегда, блестел никелем и лаком разноцветный строй машин, лакеи в малиновых куртках тащили в подъезд чемоданы, какие-то иностранного вида солидные люди группками по-двое, по-трое беседовали, дымя сигарами, на мраморной лестнице. Рэдрик решил пока не заходить туда. Он устроился под тентом маленького кафе на другой стороне улицы, спросил кофе и закурил. В двух шагах от него сидели за столиком трое чинов международной полиции в штатском, они молча и торопливо насыщались жареными сосисками по-хармонтски и пили темное пиво из высоких стеклянных кружек. По другую сторону, шагах в десяти, какой-то сержант мрачно пожирал жареный картофель, зажав вилку в кулаке. Голубая каска стояла вверх дном на полу рядом с его стулом, ремень с кобурой висел на спинке. Больше в кафе посетителей не было. Официантка, незнакомая пожилая женщина, стояла в сторонке и время от времени зевала, деликатно прикрывая ладонью раскрашенный рот. Было без двадцати девять.

It wasn't a long walk –– two blocks to the square, then through the park and one more block to Central Boulevard. In front of the Metropole, as usual, there was a shiny array of cars gleaming chrome and lacquer. The porters in raspberry red uniforms were lugging suitcases into the hotel, and some foreign-looking people were standing around in groups of two and three, smoking and talking on the marble steps. Redrick decided not to go in yet. He made himself comfortable under the awning of a small cafe across the street, ordered coffee, and lit up a cigarette. Not two feet from his table were three undercover men from the international police force, silently and quickly eating grilled hot dogs Harmont style and drinking beer from tall glass steins. On the other side, some ten feet away, a sergeant was gloomily devouring French fries, his fork in his fist. His blue helmet was set upside down on the Boor by his chair and his shoulder holster draped on the chair back. There were no other customers. The waitress, an elderly woman he didn't know, stood behind the counter and yawned, genteelly covering her painted mouth with her hand. It was twenty to nine.

Рэдрик увидел, как из подъезда гостиницы вышел Ричард Нунан, жуя на ходу и нахлобучивая на голову мягкую шляпу. Он бодро ссыпался по лестнице – маленький, толстенький, розовый, весь такой благополучный, благоустроенный, свежевымытый, решительно уверенный, что день не принесет ему никаких неприятностей. Он помахал кому-то рукой, перебросил свернутый плащ через правое плечо и подошел к своему «пежо». «Пежо» у Дика был тоже округлый, коротенький, свежевымытый и тоже как бы уверенный, что никакие неприятности ему не грозят.

Redrick saw Richard Noonan leave the hotel, chewing something, and arranging his soft hat on his head. He boldly strode down the steps –– short, plump, and pink, still lucky, well-off, freshly washed, and confident that the day would bring him no unpleasantness. He waved to someone, flung his raincoat over his right shoulder, and walked over to his Peugeot. Dick's Peugeot was also plump, short, freshly washed, and seemingly confident that no unpleasantness threatened it.

Прикрывшись ладонью, Рэдрик смотрел, как Нунан хлопотливо и деловито устраивается на переднем сиденье за рулем, что-то перекладывает с переднего сиденья на заднее, нагибается за чем-то, поправляет зеркальце заднего вида. Потом «пежо» фыркнул голубоватым дымком, бибикнул на какого-то африканца в бурнусе и бодренько выкатился на улицу. Судя по всему, Нунан направлялся в институт, а значит, должен был обогнуть фонтан и проехать мимо кафе. Вставать и уходить было уже поздно, поэтому Рэдрик только совсем закрыл лицо ладонью и сгорбился над своей чашкой. Однако это не помогло. «Пежо» пробибикал над самым ухом, скрипнули тормоза, и бодрый голос Нунана позвал:

Covering his face with his hand, Redrick watched Noonan bustle, get comfortable in the front seat, move something from the front seat to the back, bend down to pick something up, and adjust the rearview mirror. The Peugeot expelled a puff of blue smoke, beeped at an African in a burnoose, and jauntily drove out into the street. It looked like Noonan was headed for the institute, in which case he had to go around the fountain and drive past the cafe. It was too late to get up and leave, so Redrick covered his face completely and hunched over his cup. It didn't help. The Peugeot beeped in his ear, the brakes squealed, and Noonan's hearty voice called:

–  Э! Шухарт! Рэд!

"Hey! Schuhart! Red!"

Выругавшись про себя, Рэдрик поднял голову. Нунан уже шел к нему, на ходу протягивая руку. Нунан приветливо сиял.

Redrick swore under his breath and looked up. Noonan was walking toward him, hand outstretched. Noonan was beaming.

–  Ты что здесь делаешь в такую рань? – спросил он подойдя. – Спасибо, мадам, – бросил он официантке. – Ничего не надо… – и снова Рэдрику: – Сто лет тебя не видел. Где пропадаешь? Чем занимаешься?

"What are you doing here at the crack of dawn?" he asked as he approached. "Thank you, ma'am," he said to the waitress. "Nothing for me. I haven't seen you in a hundred years. Where've you been? What are you up to?"

–  Да так… – неохотно сказал Рэдрик. – Больше по мелочам.

"Nothing special," Redrick said unwillingly. "just unimportant things."

Он смотрел, как Нунан с обычной хлопотливостью и основательностью устраивается на стуле напротив, отодвигает пухлыми ручками стакан с салфетками в одну сторону, тарелку из-под сандвичей в другую, и слушал, как Нунан дружелюбно болтает.

He watched Noonan bustle and establish himself in the chair opposite and move the glass with the napkins in one direction with his plump hands and the plate with sandwiches in another. And he listened to Noonan gab.

–  Вид у тебя какой-то дохлый, недосыпаешь, что ли? Я, знаешь ли, в последнее время тоже замотался с этой новой автоматикой, но спать – нет, брат, сон для меня первое дело, провались она, эта автоматика… – Он вдруг огляделся. – Пардон, может, ты ждешь кого-нибудь? Я не помешал?

"You look kind of peaked. Not sleeping enough? You know, lately, I've been very busy with this new automation stuff, but I never miss my sleep, that's for sure. 7'he automation can go hang." He suddenly looked around. "I'm sorry, maybe you're expecting someone. Have I interrupted? Am I in the way?"

–  Да нет… – вяло сказал Рэдрик. – Просто время есть, дай, думаю, кофе хоть попью.

"No, no," Redrick said lamely. "I just had some time and thought I'd have a cup of coffee, that's all."

–  Ну, я тебя надолго не задержу, – сказал Дик и посмотрел на часы. – Слушай, Рэд, брось ты свои мелочи, возвращайся в институт. Ты же знаешь, там тебя в любой момент возьмут. Хочешь опять к русскому, прибыл недавно?

"Well, I won't keep you long," Dick said, looking at his watch.

"Listen, Red, why don't you drop your unimportant things and come back to the institute. You know they'll take you back whenever you want. You want to work with another Russian? There's a new one."

Рэдрик покачал головой.

Red shook his head.

–  Нет, – сказал он. – Второй Кирилл на свет еще не народился… Да и нечего мне делать в вашем институте. У вас там теперь все автоматика, роботы в Зону ходят, премиальные, надо понимать, тоже роботы получают… А лаборантские гроши, мне их и на табак не хватит.

"Nope, a second Kirill hasn't been born. Anyway, there's nothing for me to do in your institute. It's all automated now, you have robots going into the Zone and that means that the robots get all the bonuses. The lab assistants are paid peanuts. It wouldn't even keep me in cigarettes."

–  Брось, все это можно было бы устроить, – возразил Нунан.

"All that could be arranged."

–  А я не люблю, когда для меня устраивают, – сказал Рэдрик. – Сроду я сам устраивался и дальше намерен сам.

"I don't like having things arranged for me," Redrick said. "I've taken care of myself all my life, and I intend to keep on doing it."

–  Гордый ты стал, – произнес Нунан с осуждением.

"You've become very proud," Noonan said with condemnation.

–  Ничего я не гордый. Деньги я не люблю считать, вот что.

"No, I'm not. I just don't like pinching pennies."

–  Ну что ж, ты прав, – сказал Нунан рассеянно. Он равнодушно поглядел на портфель Рэдрика на стуле рядом, потер пальцем серебряную пластинку с выгравированными на ней славянскими буквами. – Все правильно: деньги нужны человеку для того, чтобы никогда о них не думать… Кирилл подарил? – Спросил он, кивая на портфель.

"I guess you're right," Noonan said distractedly. He looked at Redrick's briefcase on the chair next to him and rubbed the silver plate with the engraved cyrillic letters. "You're right, a man needs money so that he doesn't have to always be counting it. A present from Kirill?" he asked, nodding at the briefcase.

–  В наследство достался, – сказал Рэдрик. – Что это тебя в «Боржче» не видно последнее время?

"I inherited it. How come never see you at the Borscht anymore?"

–  Положим, это тебя не видно, – возразил Нунан. – Я-то там почти каждый день обедаю, здесь в «Метрополе» за каждую котлету так дерут… Слушай, – сказал он вдруг. – А как у тебя сейчас с деньгами?

"You're the one who's never there," Noonan countered. "I have lunch there almost every day. At the Metropole they charge an arm and a leg for a hamburger. Listen," he said suddenly, "how's your money situation now?"

–  Занять хочешь? – спросил Рэдрик.

"Want a loan?"

–  Нет, наоборот.

"Just the opposite."

–  Одолжить, значит…

"You want to lend me money?"

–  Есть работа, – сказал Нунан.

"I have work…."

–  О господи! – сказал Рэдрик. – И ты туда же!

"Oh God!" Redrick said. "Not you too!"

–  А кто еще? – сейчас же спросил Нунан.

"Who else, then?" Noonan demanded.

–  Да много вас таких… работодателей.

"There's lots of you … hirers."

Нунан, словно бы только сейчас поняв его, рассмеялся.

Noonan, seeming to finally get his point, laughed.

–  Да нет, это не по твоей основной специальности.

"No, no, this isn't along the lines of your primary specialty."

–  А по чьей?

Нунан снова посмотрел на часы.

"Along what lines then?" Noonan looked at his watch again.

–  Вот что, – сказал он поднимаясь. – Приходи сегодня в «Боржч» к обеду, часам к двум. Поговорим.

"Here's the deal," he said, getting up. "Come to the Borscht for lunch, around two. We'll talk."

–  К двум я могу не успеть, – сказал Рэдрик.

"I may not be able to make it by two."

–  Тогда вечером, часам к шести. Идет?

"Then this evening around six. All right?"

–  Посмотрим, – сказал Рэдрик и тоже взглянул на часы. Было без пяти девять.

"We'll see." Redrick looked at his watch. It was five to nine.

Нунан сделал ручкой и покатился к своему «пежо». Рэдрик проводил его глазами, подозвал официантку, спросил пачку «Лайки страйк», расплатился и, взявши портфель, неторопливо пошел через улицу к отелю. Солнце уже изрядно припекало, улица быстро наполнялась влажной духотой, и Рэдрик ощутил жжение под веками. Он сильно зажмурился, жалея, что не хватило времени поспать хотя бы часок перед важным делом. И тут на него накатило.

Noonan waved and rolled out to his Peugeot. Redrick followed him with his eyes, called the waitress, paid the bill, bought a pack of Lucky Strikes, and slowly headed over to the hotel with his briefcase. The sun was baking hot already and the street had quickly become muggy, and Redrick felt a burning sensation under his eyelids. He squinted hard, sorry that he hadn't time for an hour's nap before his important business. And then it hit him.

Такого с ним еще никогда не было вне Зоны, да и в Зоне случалось всего раза два или три. Он вдруг словно попал в другой мир. Миллионы запахов разом обрушились на него: резких, сладких, металлических, ласковых, опасных, тревожных, огромных, как дома, крошечных, как пылинки, грубых, как булыжник, тонких и сложных, как часовые механизмы. Воздух сделался твердым, в нем объявились грани, поверхности, углы, словно пространство заполнилось огромными шершавыми шарами, скользкими пирамидами, гигантскими колючими кристаллами, и через все это приходилось протискиваться, как во сне через темную лавку старьевщика, забитую старинной уродливой мебелью… Это длилось какой-то миг. Он открыл глаза, и все пропало. Это был не другой мир, это прежний знакомый мир повернулся к нему другой, неизвестной стороной, сторона эта открылась ему на мгновение и снова закрылась наглухо, прежде чем он успел разобраться…

He had never experienced anything like this before outside the Zone. And it had happened in the Zone only two or three times. It was as though he were in a different world. A million odors cascaded in on him at once –– sharp, sweet, metallic, gentle, dangerous ones, as crude as cobblestones, as delicate and complex as watch mechanisms, as huge as a house and as tiny as a dust particle. The air became hard, it developed edges, surfaces, and corners, like space was filled with huge, stiff balloons, slippery pyramids, gigantic prickly crystals, and he had to push his way through it all, making his way in a dream through a junk store stuffed with ancient ugly furniture…. It lasted a second. He opened his eyes, and everything was gone. It hadn't been a different world –– it was this world turning a new, unknown side to him. This side was revealed to him for a second and then disappeared, before he had time to figure it out.

Над ухом рванул раздраженный сигнал, Рэдрик ускорил шаги, потом побежал и остановился только у стены «Метрополя». Сердце стучало бешено, он поставил портфель на асфальт, торопливо разорвал пачку сигарет, закурил. Он глубоко затягивался, отдыхая, как после драки, и дежурный полисмен остановился рядом и спросил его озабоченно:

An angry horn beeped, and Redrick walked faster, faster, and then ran all the way to the wall of the Metropole. His heart was beating wildly. He put the briefcase on the pavement and impatiently tore open the pack of cigarettes. He lit one, inhaled deeply, and rested, as if after a fight. A cop stopped near him and asked:

–  Вам помочь, мистер?

"Need help, mister?"

–  Н-нет, – выдавил из себя Рэдрик и прокашлялся. – Душно…

"N-no," Redrick squeezed the word out and coughed. "It's stuffy."

–  Может быть, проводить вас?

"Can I take you where you're going?"

Рэдрик наклонился и поднял портфель.

Redrick picked up his briefcase.

–  Все, – сказал он. – Все в порядке, приятель. Спасибо.

"Everything, everything is fine, pal. Thanks."

Он быстро зашагал к подъезду, поднялся по ступенькам и вошел в вестибюль. Здесь было прохладно, сумрачно, гулко. Надо было бы посидеть в одном из этих громадных кожаных кресел, отойти, отдышаться, но он уже и без того опаздывал. Он позволил себе только докурить до конца сигарету, разглядывая из-под полуопущенных век людей, которые толкались в вестибюле. Костлявый был уже тут как тут, с раздраженным видом копался в журналах у газетной стойки. Рэдрик бросил окурок в урну и вошел в кабину лифта.

He walked quickly toward the entrance, walked up the steps and went into the lobby. It was cool, dusky, and echoey. He should have sat for a while in one of those voluminous leather chairs and caught his breath, but he was late already. He allowed himself time to finish the cigarette, checking out the crowd through half-shut eyes. Bones was there, irritatedly riffling through the magazines at the newsstand. Redrick threw the butt into the ashtray and went into the elevator.

Он не успел закрыть дверь, и вместе с ним втиснулись какой-то плотный толстяк с астматическим дыханием, крепко надушенная дамочка при мрачном мальчике, жующем шоколад, и обширная старуха с плохо выбритым подбородком. Рэдрика затиснули в угол. Он закрыл глаза, чтобы не видеть мальчика, у которого по подбородку текли шоколадные слюни, но личико было свежее, чистое, без единого волоска, и не видеть его мамашу, скудный бюст которой украшало ожерелье из крупных «черных брызг», оправленных в серебро, и не видеть выкаченных склеротических белков толстяка и устрашающих бородавок на вздутом рыле старухи. Толстяк попытался закурить, но старуха его осадила и продолжала осаживать до пятого этажа, где она выкатилась, а как только она выкатилась, толстяк все-таки закурил с таким видом, словно отстоял свои гражданские свободы, и тут же принялся кашлять и задыхаться, сипя и хрипя, по-верблюжьи вытягивая губы и толкая Рэдрика в бок мучительно оттопыренным локтем…

He didn't manage to close the door in time and others crowded in: a fat man breathing asthmatically, a heavily perfumed lady with a grumpy little boy eating chocolate, and a heavyset old woman with a poorly shaved chin. Redrick was pushed into the corner. He closed his eyes, trying to shut out the boy with chocolate saliva dripping down his chin, whose face was fresh and pure, without a single hair. And to shut out his mother, whose scrawny bosom was embellished with a necklace made of large black sprays set in silver. And to shut out the bulging sclerotic whites of the eyes of the fat man, and the hideous warts on the swollen face of the old woman. The fat man tried to light a cigarette, but the old woman attacked him and kept after him until she got out on five. As soon as she did, the fat man lit up with a look that proclaimed that he was defending his civil rights, and broke out coughing and hacking as soon as he inhaled, sticking out his lips like a camel and jabbing Redrick in the ribs with his elbow.

На восьмом этаже Рэдрик вышел и двинулся по мягкому ковру вдоль коридора, озаренного уютным светом скрытых ламп. Здесь пахло дорогим табаком, парижскими духами, сверкающей натуральной кожей туго набитых бумажников, дорогими дамочками по пятьсот монет за ночь, массивными золотыми портсигарами – всей этой дешевкой, всей этой гнусной плесенью, которая наросла на Зоне, пила от Зоны, жрала, хапала, жирела от Зоны, и на все ей было наплевать, и в особенности ей было наплевать на то, что будет после, когда она нажрется, нахапает всласть, и все, что было в Зоне, окажется снаружи и осядет в мире. Рэдрик без стука толкнул дверь номера восемьсот семьдесят четыре.

Redrick got out on the eighth floor and walked down the thick carpet on the corridor, cozily illuminated by hidden lamps. It smelled of expensive tobacco, French perfumes, the soft natural leather of stuffed wallets, expensive ladies of the night, and solid gold cigarette cases. It reeked of everything, of the lousy fungus that was growing on the Zone, drinking on the Zone, eating, exploiting, and growing fat on the Zone and that didn't give a damn about any of it, especially about what would happen later, when it had eaten its full and gotten power, and when everything that was once in the Zone was outside the Zone. Redrick pushed open the door to 874 without knocking.

Хрипатый, сидя на столе у окна, колдовал над сигарой. Он был еще в пижаме, с мокрыми редкими волосами, впрочем, тщательно зачесанными на пробор, нездоровое одутловатое лицо его было гладко выбрито.

Throaty, sitting on a table by the window, was performing a ritual over a cigar. He was still in his pajamas and his thinning hair, though wet, was carefully parted. His unhealthy puffy face was smoothly shaved.

–  Ага, – произнес он, не поднимая глаз. – Точность – вежливость королей. Здравствуйте, мой мальчик!

"Aha," he said without looking up. "Punctuality is the politeness of kings. Good day, young man!"

Он кончил отстригать у сигары кончик, взял ее двумя руками, поднес к усам и поводил носом вдоль нее взад и вперед.

He finished clipping the end of the cigar, took it in both hands, brought it up to his nose, and passed it back and forth under it.

–  А где же наш старый добрый Барбридж? – спросил он и поднял глаза. Глаза у него были прозрачные, голубые, ангельские.

"Where is good old Burbridge?" he asked and looked up. His eyes were clear, blue, angelic.

Рэдрик поставил портфель на диван, сел и достал сигареты.

Redrick put the briefcase on the sofa, sat down, and took out his cigarettes.

–  Барбридж не придет, – сказал он.

"Burbridge isn't coming."

–  Старый добрый Барбридж, – проговорил Хрипатый, взял сигару в два пальца и осторожно поднес ее ко рту. – У старого Барбриджа разыгрались нервы…

"Good old Burbridge," Throaty repeated. He took the cigar between two fingers and carefully brought it to his mouth. "Old Burbridge's nerves are acting up."

Он все смотрел на Рэдрика чистыми голубыми глазами и не мигал. Он никогда не мигал. Дверь приоткрылась, и в номер протиснулся Костлявый.

He kept looking at Redrick with his clear blue eyes, never blinking. He never blinked. The door opened slightly and Bones slipped into the room.

–  Кто был этот человек, с которым вы разговаривали? – спросил он прямо с порога.

"Who were you talking to?" he asked from the doorway.

–  А, здравствуйте, – приветливо сказал ему Рэдрик, стряхивая пепел на пол.

Костлявый засунул руки в карманы, приблизился, широко переступая огромными, скошенными внутрь ступнями, и остановился перед Рэдриком.

"Ah, hello," Redrick said cheerily, flipping ashes on the floor. Bones shoved his hands in his pockets and came closer, taking broad steps with his huge pigeon-toed feet. He stopped in front of Redrick.

–  Мы же с вами сто раз говорили, – укоризненно произнес он. – Никаких контактов перед встречей. А вы что делаете?

"We've told you a hundred times," he reproached him. "No contacts before a meeting. And what do you do?"

–  Я здороваюсь, – сказал Рэдрик. – А вы?

"I say hello," Redrick replied. "And you?"

Хрипатый рассмеялся, а Костлявый раздраженно сказал:

Throaty laughed. Bones was irritated.

–  Здравствуйте, здравствуйте… – он перестал сверлить Рэдрика укоряющим взглядом и грохнулся рядом на диван. – Нельзя так делать, – сказал он. – Понимаете? Нельзя!

"Hello, hello, hello." He removed his reproachful gaze from Redrick and flung himself down on the couch next to him. "You cannot behave that way. Do you understand me? You cannot!"

–  Тогда назначайте мне свидания там, где у меня нет знакомых, – сказал Рэдрик.

"Then arrange meetings in places where I don't know anybody."

–  Мальчик прав, – заметил Хрипатый. – Наша промашка… Так кто был этот человек?

"The boy is right," Throaty interjected. "Our mistake. So who was that man?"

–  Это Ричард Нунан, – сказал Рэдрик. – Он представляет какие-то фирмы, поставляющие оборудование для института. Живет здесь в отеле.

"Richard Noonan. He represents some companies that supply the institute. He lives here in the hotel."

–  Вот видишь, как просто! – сказал Хрипатый Костлявому, взял со стола колоссальную зажигалку, оформленную под статую Свободы, с сомнением посмотрел на нее и поставил обратно.

"You see how simple it is!" Throaty said to Bones. He picked up a colossal lighter shaped like the Statue of Liberty, looked at it doubtfully, and replaced it on the table.

–  А Барбридж где? – спросил Костлявый уже совсем дружелюбно.

"Where's Burbridge," Throaty asked in a friendly tone.

–  Накрылся Барбридж, – сказал Рэдрик.

"Burbridge blew it."

Эти двое быстро переглянулись.

The two men exchanged a quick glance.

–  Мир праху его, – сказал Хрипатый настороженно. – Или, может быть, он арестован?

Некоторое время Рэдрик не отвечал, медленными затяжками докуривая сигарету. Потом он бросил окурок на пол и сказал:

"Rest in peace," Throaty said tensely. "Or has he been arrested?" Redrick didn't answer right away, taking slow long drags on his cigarette. He threw the butt on the floor.

–  Не бойтесь, все чисто. Он в больнице.

"Don't worry, everything's safe. He's in the hospital."

–  Ничего себе чисто! – сказал Костлявый нервно, вскочил и прошел к окну. – В какой больнице?

"That's some safe!" Bones said nervously. He jumped up and went over to the window. "Which hospital?"

–  Не бойтесь, – повторил Рэдрик. – В какой надо. Давайте к делу, я спать хочу.

"Don't worry, everything is taken care of. Let's get down to business. I'm sleepy."

–  В какой именно больнице? – уже раздраженно спросил Костлявый.

"What hospital specifically?" Bones asked in irritation.

–  Так я вам и сказал, – отозвался Рэдрик. Он взял портфель. – Будем мы сегодня делом заниматься или нет?

"I've told you," Redrick picked up the briefcase. "Are we doing business today or not?"

–  Будем, будем, мой мальчик, – бодро сказал Хрипатый.

"We are, we are, son," Throaty said heartily.

С неожиданной легкостью он соскочил на пол, быстро придвинул к Рэдрику журнальный столик, одним движением смахнул на ковер кипу журналов и газет и сел напротив, уперев в колени розовые волосатые руки.

With unexpected agility he leaped to the Boor, knocked all the magazines and newspapers from the coffee table, and sat in front of it, resting his hairy pink hands on his knees.

–  Предъявляйте, – сказал он.

"Show your stuff."

Рэдрик раскрыл портфель, вытащил список с ценами и положил на столик перед Хрипатым. Хрипатый взглянул и ногтем отодвинул список в сторону. Костлявый, зайдя ему за спину, уставился в список через его плечо.

Redrick opened the briefcase, took out the list with prices, and put it on the table before Throaty. Throaty glanced at it and flicked it to the side. Bones stood behind him and started reading the list over his shoulder.

–  Это счет, – сказал Рэдрик.

"That's the bill," Redrick said.

–  Вижу, – отозвался Хрипатый. – Предъявляйте, предъявляйте!

"I see. Let's see the stuff," Throaty said.

–  Деньги, – сказал Рэдрик.

"The money," Redrick said.

–  Что это за «кольцо»? – подозрительно осведомился Костлявый, тыча пальцем в список через плечо Хрипатого.

"What's this 'hoop'?" Bones asked suspiciously, pointing at the list over Throaty's shoulder.

Рэдрик молчал. Он держал раскрытый портфель на коленях и, не отрываясь, смотрел в голубые ангельские глазки. Хрипатый наконец усмехнулся.

Redrick said nothing. He was holding the open briefcase on his lap and staring into the blue angelic eyes. Throaty finally chuckled.

–  И за что это я вас так люблю, мой мальчик? – проворковал он. – А еще говорят, что любви с первого взгляда не бывает! – Он театрально вздохнул. – Фил, дружище, как у них здесь выражаются? Отвесь ему капусты, отслюни зелененьких… и дай мне наконец спичку! Ты же видишь… – И он потряс сигарой, все еще зажатой в двух пальцах.

"And why do I love you so much, my son?" he muttered. "And they say love at first sight doesn't exist!" He sighed dramatically.

"Phil, buddy, how do they say it here? Dole out the cabbage, lay some greenbacks on him … and give me a match. You see…." He waved his cigar at him.

Костлявый Фил проворчал что-то неразборчивое, бросил ему коробок, а сам вышел в соседнюю комнату через дверь, задернутую портьерой. Было слышно, как он с кем-то там разговаривает, раздраженно и невнятно, что-то насчет кота в мешке, а Хрипатый, раскуривая наконец свою сигару, все разглядывал Рэдрика в упор с застывшей улыбкой на тонких бледных губах и словно бы размышлял о чем-то, а Рэдрик, положив подбородок на портфель, тоже смотрел ему в лицо и тоже старался не мигать, хотя веки жгло как огнем и на глаза набегали слезы. Потом Костлявый вернулся, бросил на столик две обандероленные пачки банкнот и, надувшись, сел рядом с Рэдриком. Рэдрик лениво потянулся за деньгами, но Хрипатый жестом остановил его, ободрал с пачек бандероли и сунул их себе в карман пижамы.

Phil the Bones muttered something under his breath, tossed him a book of matches, and went through a curtain into the next room. Redrick could hear him talking to someone there, irritated and indistinct, something about the cat being in the bag, and Throaty, his cigar finally lit, kept staring at Redrick with a frozen smile on his thin pale lips. Redrick, chin on briefcase, was looking at him and also trying not to blink, even though his lids were burning and his eyes were tearing. Bones came back, threw two packs of money on the table, and sat next to Redrick in a huff. Redrick lazily reached for the money, but Throaty motioned him to stop, tore the wrappers from the money, and put them in his pajama pocket.

–  Теперь прошу, – сказал он.

"Now let's see it."

Рэдрик взял деньги и, не считая, запихал пачки во внутренние карманы пиджака. Затем он принялся выкладывать хабар. Он делал это медленно, давая возможность им обоим рассмотреть и сверить со списком каждый предмет в отдельности. В комнате было тихо, только тяжело дышал Хрипатый, и еще из-за портьеры доносилось слабое звяканье вроде бы ложечки о край стакана.

Redrick took the money and stuffed it into his inner jacket pocket without counting it. Then he presented his wares. He did it slowly, letting both of them examine the swag and check items off the list. It was quiet in the room, the only sound was Throaty's heavy breathing and the jingle coming from the other room –– a spoon against the side of a glass, perhaps.

Когда Рэдрик наконец закрыл портфель и защелкнул замки, Хрипатый поднял на него глаза и спросил:

When Redrick shut the briefcase and clicked the lock, Throaty looked up at him.

–  Ну а как насчет главного?

"What about the most important thing?"

–  Никак, – ответил Рэдрик. Он помолчал и добавил: – Пока.

"No way," Redrick replied. He thought and added: "So far."

–  Мне нравится это «пока», – ласково сказал Хрипатый. – А тебе, Фил?

"I like that 'so far,"' Throaty said gently. "How about you, Phil?"

–  Темните, Шухарт, – сказал брюзгливо Костлявый. – А чего темнить, спрашивается?

"You're throwing dust in our eyes, Schuhart," Bones said suspiciously.

"Why the mystery, I ask you?"

–  Специальность такая: темные делишки, – сказал Рэд. – Тяжелая у нас с вами специальность.

"That comes with the territory: shady dealings," Redrick said.

"We're in a demanding profession.

–  Ну хорошо, – сказал Хрипатый. – А где фотоаппарат?

"All right, all right," Throaty said. "Where's the camera?"

–  А, черт! – проговорил Рэдрик. Он потер пальцами щеку, чувствуя, как краска заливает ему лицо. – Виноват, – сказал он. – Начисто забыл.

"Hell!" Redrick scratched his cheek, feeling the color rise in his face. "I'm sorry, I forgot all about it.

–  Там? – спросил Хрипатый, делая неопределенное движение сигарой.

"There?" Throaty asked making a vague gesture with the cigar.

–  Не помню… Наверное, там… – Рэдрик закрыл глаза и откинулся на спинку дивана. – Нет. Начисто не помню.

"I don't remember. Probably there." Redrick shut his eyes and leaned back on the couch. "Nope. I clean forgot."

–  Жаль, – сказал Хрипатый. – Но вы, по крайней мере, хоть видели эту штуку?

"Too bad," Throaty said. "But you at least saw the thing?"

–  Да нет же, – с досадой сказал Рэдрик. – В том-то все и дело. Мы же не дошли до кауперов. Барбридж вляпался в «студень», и мне пришлось сразу же поворачивать оглобли… Уж будьте уверены, если бы я ее увидел, я бы не забыл…

"Not even that," Redrick said sadly. "That's the whole point. We didn't get as far as the blast furnaces. Burbridge fell into the jelly and I had to head back immediately. You can be sure that if I'd seen it I wouldn't have forgotten it."

–  Слушай-ка, Хью, посмотри! – испуганным шепотом произнес вдруг Костлявый. – Что это, а?

"Hey, Hugh, look at this!" Bones whispered in fright. "What's this?"

Он сидел, напряженно вытянув перед собой указательный палец правой руки. Вокруг пальца крутился тот самый белый металлический обруч, и Костлявый глядел на этот обруч, вытаращив глаза.

He stuck out his right index finger. The white metal hoop was twirling around his finger and Bones was staring pop-eyed at the hoop.

–  Он не останавливается! – громко сказал Костлявый, переводя круглые глаза с обруча на Хрипатого и обратно.

"It's not stopping!" he said aloud, moving his eyes from the hoop to Throaty and back again.

–  Что значит не останавливается? – осторожно спросил Хрипатый и чуть отодвинулся.

"What do you mean it's not stopping?" Throaty asked carefully and moved away.

–  Я надел его на палец и крутанул разок просто так… и он уже целую минуту не останавливается!

Костлявый вдруг вскочил и, держа вытянутый палец перед собой, побежал за портьеру. Обруч, серебристо поблескивая, мерно крутился перед ним, как самолетный пропеллер.

"I put it on my finger and gave it a spin, just for the hell of it, and it hasn't stopped for a whole minute!" Bones lumped up and, holding his finger extended before him, ran behind the curtain. The silvery hoop twirled smoothly in front of him like a propeller.

–  Что это вы нам принесли? – спросил Хрипатый.

"What the hell did you bring us?" Throaty asked.

–  Черт его знает! – сказал Рэдрик, – я и не знал… Знал бы, содрал бы побольше.

"God knows! I had no idea –– if I had, I'd have asked more for it."

Хрипатый некоторое время смотрел на него, затем поднялся и тоже исчез за портьерой. Там сейчас же забубнили голоса. Рэдрик вытащил сигарету, закурил, подобрал с пола какой-то журнал и принялся его рассеянно перелистывать. В журнале было полным-полно сногсшибательных красоток, но почему-то было сейчас тошно смотреть на них. Рэдрик отшвырнул журнал и пошарил глазами по номеру, ища что-нибудь выпить. Потом он извлек из внутреннего кармана пачку и пересчитал бумажки. Все было правильно, но, чтобы не заснуть, он пересчитал и вторую пачку. Когда он прятал ее в карман, вернулся Хрипатый.

Throaty stared at him, then got up and went behind the curtain. Voices started babbling immediately. Redrick picked up a magazine from the floor and flipped through it. It was chock-full of beauties, but somehow they nauseated him just then. Redrick's eyes roved around the room, looking for something to drink. Then he took a pack from his inside pocket and counted the bills. Everything was in order, but to keep from falling asleep, he counted the other one. Just as he was putting it back into his pocket, Throaty came back.

–  Вам везет, мой мальчик, – объявил он, снова усаживаясь напротив Рэдрика. – Знаете, что такое перпетуум мобиле?

"You're lucky, son," he announced, sitting opposite Redrick once more. "Do you know what a perpetuum mobile is?"

–  Нет, – сказал Рэдрик. – У нас этого не проходили.

"Nope, we never studied that.

–  И не надо, – сказал Хрипатый. Он вытащил еще одну пачку банкнот. – Это цена первого экземпляра, – произнес он, обдирая с пачки бандероль. – За каждый новый экземпляр этого вашего кольца вы будете получать по две такие пачки. Запомнили, мой мальчик? По две. Но при условии, что, кроме нас с вами, никто об этих кольцах никогда ничего не узнает. Договорились?

Рэдрик молча засунул пачку в карман и поднялся.

"And you don't need to," Throaty said. He pulled out another pack. "That's the price for the first specimen," he said, pulling off the wrapping. "For each new one you'll get two packs like this. Got it, son? Two apiece. But only on the condition that no one except you and I ever know about it. Are we agreed?" Redrick put the money in his pocket silently and stood up.

–  Я пошел, – сказал он. – Когда и где в следующий раз?

"I'm going," he said. "When and where for the next time?"

Хрипатый тоже поднялся.

Throaty also rose.

–  Вам позвонят, – сказал он. – Ждите звонка каждую пятницу с девяти до девяти тридцати утра. Вам передадут привет от Фила и Хью и назначат свидание.

"You'll be called. Wait for a call every Friday between nine and nine-thirty in the morning. You'll get regards from Phil and Hugh and a meeting will be set up

Рэдрик кивнул и направился к двери. Хрипатый последовал за ним, положив руку ему на плечо.

Redrick nodded and headed for the door. Throaty followed, and put his hand on his shoulder.

–  Я хотел бы, чтобы вы поняли, – продолжал он. – Все это хорошо, очень мило и так далее, а «кольцо» – так это просто чудесно, но прежде всего нам нужны две вещи: фотографии и полный контейнер. Верните нам наш фотоаппарат, но с заснятой пленкой, и наш фарфоровый контейнер, но не пустой, а полный, и вам больше никогда не придется ходить в Зону…

"I want you to understand one thing," he continued. "All this is very nice, charming, and so on, and the hoop is simply marvelous, but above all we need two things: the photos and the container filled up. Return our camera to us, but with exposed film, and our porcelain container, but not empty. Filled. And you'll never have to go into the Zone again.

Рэдрик, шевельнув плечом, сбросил его руку, отпер дверь и вышел. Он, не оборачиваясь, шагал по мягкому ковру и все время чувствовал у себя на затылке голубой ангельский немигающий взгляд. Он не стал ждать лифта и спустился с восьмого этажа пешком.

Redrick shook Throaty's hand from his shoulder, unlocked the door, and went out. Without turning he walked down the thickly carpeted hallway and sensed the unwavering blue angelic gaze fixed on the back of his neck. He didn't wait for the elevator but walked down from the eighth floor.

Выйдя из «Метрополя», он взял такси и поехал на другой конец города. Шофер попался незнакомый, из новичков, носатый прыщавый малец, один из тех, кто валом валил в Хармонт в последние годы в поисках зубодробительных приключений, несметных богатств, всемирной славы, какой-то особенной религии, валили валом, да так и осели шоферами такси, официантами, строительными рабочими, вышибалами, алчущие, бесталанные, замученные неясными желаниями, всем на свете недовольные, ужасно разочарованные и убежденные, что здесь их снова обманули. Половина из них, промыкавшись месяц-другой, с проклятиями возвращалась по домам, разнося великое свое разочарование чуть ли не во все страны света; считанные единицы становились сталкерами и быстро погибали, так и не успев ни в чем разобраться. Некоторым удавалось поступить в институт, самым толковым и грамотным, годным хотя бы на должность препаратора, а остальные вечера напролет просиживали в кабаках, дрались из-за расхождений во взглядах, из-за девчонок и просто так, по пьянке, совершенно остервенили городскую полицию, комендатуру и старожилов.

Outside the Metropole he called a cab and went to the other side of town. The driver was a new one, someone Redrick didn't know, a beak-nosed, pimply fellow. One of the hundreds that had poured into Harmont in the last few years to look for exciting adventures, untold riches, world fame, or some special religion. They poured in and ended up as chauffeurs, construction workers, or thugs –– thirsting, wretched, tortured by vague desires, profoundly disillusioned, and certain that they had been tricked once again. Half of them, after hanging around for a month or two, returned to their homes, cursing, and spreading the word of their disillusionment to all the countries of the world. A very few became stalkers and quickly perished before they had caught onto the tricks of the trade. Some managed to get a job at the institute, but only the best-educated and smartest of them, who could at least work as lab assistants. The rest wasted evening after evening in bars, brawled over some difference of opinion, girls, or just because they were drunk, and drove the municipal police, the army, and the guards out of their minds.

От прыщавого шофера на версту несло перегаром, глаза у него были красные, как у кролика, но он был страшно возбужден и с ходу принялся рассказывать Рэдрику, как нынче утром на их улицу заявился покойник с кладбища. Пришел, значит, в свой дом, а дом-то уже сколько лет заколочен, все оттуда уехали – и вдова его, старуха, и дочка с мужем, и внуки. Сам-то он, соседи говорят, помер лет тридцать назад, еще до Посещения, а теперь вот привет! – приперся. Походил-походил вокруг дома, поскребся, потом уселся у забора и сидит. Народу набежало со всего квартала, смотрят, а подойти, конечно, боятся. Потом кто-то догадался: взломали дверь в его доме, открыли, значит, ему вход. И что вы думаете? Встал и вошел, и дверь за собой прикрыл. Мне на работу надо было бежать, не знаю, чем там дело кончилось, знаю только, что собирались в институт звонить, чтобы забрали его от нас к чертовой бабушке.

The pimply driver reeked of liquor a mile away, and his eyes were rabbit red, but he was very excited and told Redrick how that morning a stiff from the cemetery showed up on their block. "He came back to his house, and the house had been locked up for years, and everyone had moved –– his widow, an old lady now, and his daughter and her husband, and their children. He had died, the neighbors said, some thirty years ago, that is, before the Visitation, and now there he was. He walked around the house, sniffed and scratched, and then sat by the fence and waited. People came round from the whole neighborhood. They stared and stared but were afraid, of course, to come close. Finally somebody got a bright idea –– they broke open the door to his house, making an entrance for him. And what do you think? He got up, went in, and shut the door behind him. I was late for work, so I don't know how it turned out, but I do know that they were planning to call the institute and have someone come over and get him the hell out of there.

–  Стоп, – сказал Рэдрик. – Останови вот здесь.

"Stop," Redrick said. "Let me off right here.''

Он пошарил в кармане. Мелочи не оказалось, пришлось разменять новую банкноту. Потом он постоял у ворот, подождал, пока такси уедет. Коттеджик у Стервятника был неплохой: два этажа, застекленный флигель с бильярдной, ухоженный садик, оранжерея, белая беседка среди яблонь. И вокруг всего этого узорная железная решетка, выкрашенная светло-зеленой масляной краской. Рэдрик несколько раз нажал кнопку звонка, калитка с легким скрипом отворилась, и Рэдрик неторопливо двинулся по песчаной дорожке, обсаженной розовыми кустами, а на крыльце коттеджа уже стоял Суслик, скрюченный, черно-багровый, весь азартно трясущийся от желания услужить. В нетерпении он повернулся боком, спустил со ступеньки одну судорожно нащупывающую опору ногу, утвердился, стал тянуть к нижней ступеньке вторую ногу и при этом все дергал, дергал в сторону Рэдрика здоровой рукой: сейчас, мол, сейчас…

He rummaged in his pocket. He had no change and had to break a new bill. Then he stood in the doorway and waited for the cab to drive away. Buzzard's cottage wasn't too bad: two stories, a glassed-in veranda with a pool table, a well-tended garden, a greenhouse, and a white gazebo under the apple trees. A filigree iron fence painted light green surrounded it ail. Redrick pushed the bell several times, the gate swung open with a creak, and Redrick slowly moved up the shady path, with rose bushes planted along the edges. Hamster was already standing on the porch. He was gnarled, black, and trembling with the desire to be of service. Impatiently he turned sideways, lowered one trembling leg in search of support, steadied himself, and dragged the other foot to meet its mate. His right arm shook convulsively in Redrick's direction, as if to say, coming, coming, any minute.

–  Эй, Рыжий! – позвал из сада женский голос.

"Hey, Red!" a woman's voice called from the garden.

Рэдрик повернул голову и увидел среди зелени рядом с белой ажурной крышей беседки голые смуглые плечи, ярко-красный рот, машущую руку. Он кивнул Суслику, свернул с дорожки и напролом через розовые кусты, по мягкой зеленой траве направился к беседке.

Redrick turned his head and saw bare tanned shoulders, a bright red mouth, and a waving hand among the greenery next to the lacy white roof of the gazebo. He nodded to Hamster, turned from the path, and breaking through the rose bushes, headed for the gazebo along the soft green grass.

На лужайке был расстелен огромный красный мат, а на мате восседала со стаканом в руке Дина Барбридж в почти невидимом купальном костюме; рядом валялась книжка в пестрой обложке, и тут же, в тени под кустом, стояло блестящее ведерко со льдом, из которого торчало узкое длинное горлышко бутылки.

A large red mat was spread on the lawn, and Dina Burbridge was sitting regally on it with a glass in her hand and a miniscule bathing suit on her body; a book with a bright cover lay on the mat and an ice bucket with a slender bottle neck peering over the edge sat in the shade nearby.

–  Здорово, Рыжий! – сказала Дина Барбридж, делая приветственное движение стаканом. – А где же папахен? Неужели опять засыпался?

"Hi, Red!" Dina Burbridge said, greeting him with a wave of the glass. "Where's the old man? Don't tell me he's messed up again?"

Рэдрик подошел и, заведя руки с портфелем за спину, остановился, глядя на нее сверху вниз. Да, детей себе Стервятник у кого-то в Зоне выпросил на славу. Вся она была атласная, пышно-плотная, без единого изъяна, без единой лишней складки – полтораста фунтов двадцатилетней лакомой плоти, и еще изумрудные глаза, светящиеся изнутри, и еще большой влажный рот и ровные белые зубы, и еще вороные волосы, блестящие под солнцем, небрежно брошенные на одно плечо, и солнце так и ходило по ней, переливаясь с плеч на живот и на бедра, оставляя тени между почти голыми грудями. Он стоял над нею и откровенно разглядывал ее, а она смотрела на него снизу вверх, понимающе усмехаясь, а потом поднесла стакан к губам и сделала несколько глотков.

Redrick stood over her with the briefcase in his hands behind his back. Yes, Buzzard sure managed to wish himself up some marvelous children out there in the Zone. She was all silk and satin, firm and full, flawless, without a single unnecessary wrinkle –– hundred-twenty pounds of sugar-candy flesh, and emerald eyes that had an inner glow, a large wet mouth and even white teeth, and raven hair, shining in the sun and carelessly tossed over one shoulder. The sun was caressing her, pouring from her shoulders to her belly and hips, leaving deep shadows between her almost naked breasts. He stood above her and looked her over openly, and she looked up at him, laughing understandingly, and then raised the glass to her lips and took several sips.

–  Хочешь? – сказала она, облизывая губы, и подождав ровно столько, чтобы двусмысленность дошла до него, протянула ему стакан.

"You want?" she asked, licking her lips. She waited just long enough for him to get the double entendre and then handed him the glass.

Он отвернулся, поискал глазами и, обнаружив в тени шезлонг, уселся и вытянул ноги.

He turned and looked until he found a chaise longue in the shade. He sat down and stretched his legs.

–  Барбридж в больнице, – сказал он. – Ноги ему отрежут.

"Burbridge is in the hospital," he said. "They're going to amputate his legs."

По-прежнему улыбаясь, она смотрела на него одним глазом, другой скрывала плотная волна волос, упавшая на плечо, только улыбка ее сделалась неподвижной, сахарный оскал на смуглом лице. Потом она машинально покачала стакан, словно бы прислушиваясь к звяканью льдинок о стенки, и спросила:

Still smiling, she looked at him with one eye. The other was covered by the heavy hair that fell over her shoulder. But her smile had frozen –– a sugary grin on a tan face. Then she swirled the glass, listening to the tinkle of the ice cubes.

–  Обе ноги?

"Both legs?"

–  Обе. Может быть, до колен, а может быть, и выше.

"Both. Maybe below the knees, maybe above."

Она поставила стакан и отвела с лица волосы. Она больше не улыбалась.

She put down the glass and pushed back her hair. She was no longer smiling.

–  Жаль, – проговорила она. – А ты, значит…

"Too bad," she said. "And that means you…."

Именно ей, Дине Барбридж, он мог бы подробно рассказать, как все это случилось и как все это было. Наверное, он мог бы ей рассказать даже, как возвращался к машине, держа наготове кастет, и как Барбридж просил, не за себя просил даже, за детей, за нее и за Арчи, и сулил Золотой шар. Но он не стал рассказывать. Он молча полез за пазуху, вытащил пачку ассигнаций и бросил ее на красный мат, прямо к длинным голым ногам Дины. Банкноты разлетелись радужным веером. Дина рассеянно взяла несколько штук и стала их рассматривать, словно видела впервые, но не очень интересовалась.

Dina Burbridge was the one person he could have told how it happened in all the details. He could have even told her how they drove back, his brass knuckles ready, and how Burbridge had begged –– not for himself even, but for the children, for her and for Archie, and promised him the Golden Ball. But he didn't tell her. He pulled out a pack of money from his breast pocket and tossed it onto the red mat right at her long naked legs. The notes fanned out in a rainbow. Dina absentmindedly picked up several and examined them, as though she had never seen one before but wasn't that interested.

–  Последняя получка, значит, – проговорила она.

"This is the last earnings, then," she said.

Рэдрик перегнулся с шезлонга, дотянулся до ведерка и, вытащив бутылку, взглянул на ярлык. По темному стеклу стекала вода, и Рэдрик отвел бутылку в сторону, чтобы не капало на брюки. Он не любил дорогого виски, но сейчас можно было хлебнуть и этого. И он уже нацелился хлебнуть прямо из горлышка, но его остановили невнятные протестующие звуки за спиной. Он оглянулся и увидел, что через лужайку, мучительно переставляя кривые ноги, изо всех сил спешит Суслик, держа перед собой в обеих руках высокий стакан с прозрачной смесью. От усердия пот градом катился по его черно-багровому лицу, налитые кровью глаза совсем вылезли из орбит, и увидев, что Рэдрик смотрит на него, он чуть ли не с отчаянием протянул перед собой стакан и снова не то замычал, не то заскулил, широко и бессильно раскрывая беззубый рот.

Redrick leaned over from the chaise longue and pulled the bottle from the ice bucket. He looked at the label. Water was dripping along the dark glass and Redrick held the bottle away from himself, so as not to drip on his pants. He did not like expensive whiskey, but he could force himself to have a slug at a time like this. He was just about to put the bottle to his mouth when he was stopped by indistinct sounds of protestation behind him. He looked around and saw that Hamster was painfully dragging his feet across the lawn, holding a glass of clear liquid in both hands. The exertion was making the sweat pour off his dark wooly head, and his bloodshot eyes had practically popped out of their sockets. When he saw that Redrick was looking at him he extended the glass in despair and sort of mooed and howled, opening his toothless mouth ineffectually.

–  Жду, жду, – сказал ему Рэдрик и сунул бутылку обратно в лед.

"I'll wait, I'll wait," Redrick said and shoved the bottle back in the bucket.

Суслик подковылял наконец, подал Рэдрику стакан и с робкой фамильярностью потрепал его по плечу клешнятой рукой.

Hamster finally limped over, gave Redrick the glass, and patted his shoulder shyly with his arthritic hand.

–  Спасибо, Диксон, – серьезно сказал Рэдрик. – Это как раз то самое, чего мне сейчас не хватало. Ты, как всегда, на высоте, Диксон.

"Thanks, Dixon," Redrick said seriously. "That's just what I need right now. As usual, you're right on top of things."

И пока Суслик в смущении и восторге тряс головой и судорожно бил себя здоровой рукой по бедру, Рэдрик торжественно поднял стакан, кивнул ему и залпом отпил половину. Потом он посмотрел на Дину.

And while Hamster shook his head in embarrassment and rapture and convulsively slapped himself on the hip with his good arm, Redrick raised the glass, nodded to him, and gulped down half. Then he looked at Dina.

–  Хочешь? – сказал он, показывая ей стакан.

"You want?" he asked meaning the glass.

Она не ответила. Она складывала ассигнацию пополам, и еще раз пополам, и еще раз пополам.

She did not reply. She was folding a bill in half and in half once again, and then again.

–  Брось, – сказал он. – Не пропадет. У твоего папаши…

"Cut it out," he said. "You won't be lost. Your old man…."

Она перебила его:

She interrupted him.

–  А ты его, значит, тащил, – сказала она. Она его не спрашивала, она утверждала. – Пер его, дурак, через всю Зону, кретин рыжий, пер на хребте эту сволочь, слюнтяй. Такой случай упустил…

"And so you dragged him out," she said. She wasn't asking, she was stating a fact. "You carried him, you jerk, through the whole Zone, you redheaded cretin, you dragged that bastard on your backbone, you ass. You blew an opportunity like that."

Он смотрел на нее, забыв о стакане, а она поднялась, подошла, ступая по разбросанным банкнотам, и остановилась перед ним, уперев сжатые кулаки в гладкие бока, загородив от него весь мир своим великолепным телом, пахнущим духами и сладким потом.

He was watching her, his glass forgotten. She got up and stood in front of him, walking over the scattered money, and stopped, her clenched fists jammed into her smooth hip, blocking out the entire world for him with her marvelous body smelling of perfume and sweet sweat.

–  Вот так он всех вас, идиотиков, вокруг пальца… По костям вашим, по вашим башкам безмозглым… Погоди, погоди, он еще на костылях по вашим черепушкам походит, он вам еще покажет братскую любовь и милосердие! – Она уже почти кричала. – Золотой шар небось тебе обещал, да? Карту, ловушки, да? Болван! Кретин! По роже твоей конопатой вижу, что обещал… Погоди, он тебе еще даст карту, упокой, господи, глупую душу рыжего дурака Рэдрика Шухарта…

"He's got all of you idiots wrapped around his finger. He'll walk all over your bones. rust wait and see, he'll walk on your thick skulls on crutches. He'll show you the meaning of brotherly love and mercy!" She was screaming. "I'll bet he promised you the Golden Ball, right? The map, the traps, right? Jerk! I can see by your dumb face that he did! Just wait, he'll give you a map. Lord have mercy on the soul of the redheaded fool Redrick Schuhart."

Тогда Рэдрик неторопливо поднялся и с размаху залепил ей пощечину, и она смолкла на полуслове, опустилась, как подрубленная, на траву и уткнула лицо в ладони.

Redrick got up slowly and slapped her face hard. She shut up, sank to the grass, and buried her face in her hands.

–  Дурак… рыжий… – невнятно проговорила она. – Такой случай упустил… такой случай…

"You fool … Red," she muttered. "To blow an opportunity like that."

Рэдрик, глядя на нее сверху вниз, допил стакан и, не оборачиваясь, ткнул его Суслику. Говорить здесь было больше не о чем. Хороших деток вымолил себе Стервятник Барбридж в Зоне! Любящих и почтительных!

Redrick looked down at her and finished the vodka. He thrust it at Hamster without looking at him. There was nothing to talk about. Some fine kids Burbridge conjured up in the Zone. Loving and respectful.

Он вышел на улицу, поймал такси и велел ехать к «Боржчу». Надо было кончать все эти дела, спать хотелось невыносимо, перед глазами все плыло, и он таки заснул, навалившись на портфель всем телом, и проснулся, только когда шофер потряс его за плечо.

He went into the street and hailed a cab. He told the driver to go to the Borscht. He had to finish up his affairs. He was dying for sleep, everything was swimming before his eyes, and he fell asleep in the cab, his body slumped over the briefcase, and awoke only when the driver shook him.

–  Приехали, мистер…

"We're here, mister.

–  Где это мы? – проговорил он, спросонья озираясь. – Я же тебе велел в банк…

"Where are we?" he looked around. "I told you the bank.

–  Никак нет, мистер, – осклабился шофер. – Велели к «Боржчу». Вот вам «Боржч».

"No way, buddy. You said the Borscht. Here's the Borscht."

–  Ладно, – проворчал Рэдрик. – Приснилось что-то…

"OK," Redrick grumbled "I must have dreamed it."

Он расплатился и вылез, с трудом шевеля затекшими ногами. Асфальт уже раскалился под солнцем, стало очень жарко. Рэдрик почувствовал, что он весь мокрый, во рту было гадко, глаза слезились. Прежде чем войти, он огляделся. Улица перед «Боржчем», как всегда в этот час, была пустынной. Заведения напротив еще не открывались, да и сам «Боржч» был, собственно, закрыт, но Эрнест был уже на посту, протирал бокалы, хмуро поглядывая из-за стойки на трех каких-то типов, лакавших пиво за угловым столиком. С остальных столиков еще не были сняты перевернутые стулья, незнакомый негр в белой куртке надраивал пол шваброй, и еще один негр корячился с ящиками пива за спиной у Эрнеста. Рэдрик подошел к стойке, положил на стойку портфель и поздоровался. Эрнест пробурчал в ответ что-то неприветливое.

He paid up and got out, barely able to move his heavy legs. The asphalt was steaming in the sun, and it was very hot. Redrick realized that he was soaked, that there was a bad taste in his mouth, and that his eyes were tearing. He looked around before going in. As usual at this time of day the street was deserted. Businesses weren't open yet, and the Borscht was supposed to be closed too, but Ernest was at his post already, wiping glasses and giving dirty looks to the trio sopping up beer at the corner table. The chairs had not been removed from the other tables. An unfamiliar porter in a white jacket was mopping the floor and another was struggling with a case of beer behind Ernest. Redrick went up to the bar, put the briefcase on the bar, and said hello. Ernest muttered something that was not exactly welcoming.

–  Пива налей, – сказал Рэдрик и судорожно зевнул.

"Give me a beer," Redrick said and yawned convulsively.

Эрнест грохнул на стойку пустую кружку, выхватил из холодильника бутылку, откупорил ее и наклонил над кружкой. Рэдрик, прикрывая рот ладонью, уставился на его руку. Рука дрожала. Горлышко бутылки несколько раз звякнуло о край кружки. Рэдрик взглянул Эрнесту в лицо. Тяжелые веки Эрнеста были опущены, маленький рот искривлен, толстые щеки обвисли. Негр шаркал шваброй под самыми ногами у Рэдрика, типы в углу азартно и злобно спорили о бегах, негр, ворочавший ящики, толкнул Эрнеста задом так, что тот покачнулся. Негр принялся бормотать извинения. Эрнест сдавленным голосом спросил:

Ernest slammed an empty mug on the table, grabbed a bottle from the refrigerator, opened it, and upended it over the mug. Redrick, covering his mouth with his hand, stared at Ernest's hand. It was trembling. The bottle hit the edge of the mug several times. Redrick looked up at Ernest's face. His heavy eyelids were lowered, his puffy mouth twisted, and his fat cheeks drooping. The porter was mopping right under Redrick's feet, the guys in the corner were arguing loudly over the races, and the other porter with the crates backed into Ernest so hard that he reeled. The man mumbled an apology. Ernest spoke in a cramped voice.

–  Принес?

"Did you bring it?"

–  Что принес? – Рэдрик оглянулся через плечо.

"Bring what?" Redrick looked over his shoulder.

Один из типов лениво поднялся из-за столика, пошел к выходу и остановился в дверях, раскуривая сигарету.

One of the guys stood up lazily and went to the door. He stopped in the doorway to light a cigarette.

–  Пойдем потолкуем, – сказал Эрнест.

Негр со шваброй теперь тоже стоял между Рэдриком и дверью. Здоровенный такой негр, вроде Гуталина, только в два раза шире.

"Let's go talk," Ernest said. The porter with the mop was now also between Redrick and the door. A big black man, along the lines of Gutalin, but twice as broad.

–  Пойдем, – сказал Рэдрик и взял портфель. Сна у него уже не было ни в одном глазу.

"Let's go," Redrick said and picked up the briefcase. He didn't feel sleepy anymore, in either eye.

Он зашел за стойку и протиснулся мимо негра с пивными ящиками. Негр прищемил, видно, себе палец, облизывал ноготь, исподлобья разглядывая Рэдрика. Тоже очень крепкий негр, с проломленным носом и расплющенными ушами. Эрнест прошел в заднюю комнату, и Рэдрик последовал за ним, потому что теперь уже все трое типов стояли у выхода, а негр со шваброй оказался перед кулисами, ведущими на склад.

He went behind the bar and squeezed past the porter with the cases of beer. The porter had apparently caught his finger. He was sucking his fingertip and watching Redrick. He was a big fellow, with a broken nose and cauliflower ears. Ernest went into the back room, and Redrick followed him, because now the three guys from the corner table were blocking the door and the porter with the mop was standing near the curtains that led to the storeroom.

В задней комнате Эрнест отступил в сторону и, сгорбившись, сел на стул у стены, а из-за стола поднялся капитан Квотерблад, желтый и скорбный, а откуда-то слева выдвинулся громадный ооновец в нахлобученной на глаза каске, быстро взял Рэдрика за бока и провел огромными ладонями по карманам. У правого бокового кармана он задержался, извлек кастет и легонько подтолкнул Рэдрика к капитану. Рэдрик подошел к столу и поставил перед капитаном Квотербладом портфель.

In the back room Ernest stepped aside and sat on a chair by the wall. Captain Quarterblad, yellow and angry, stood up from the table. From somewhere on the left a huge UN trooper appeared, his helmet pulled down over his eyes, and quickly frisked him with his large hands. He slowed down at his right pocket and extracted the brass knuckles. He prodded Redrick in the captain s direction. Redrick approached the table and set the briefcase in front of Captain Quarterblad.

–  Что же ты, зараза! – сказал он Эрнесту.

"You bloodsucker," he said to Ernest.

Эрнест уныло двинул бровями и пожал одним плечом. Все было ясно. В дверях уже стояли, ухмыляясь, оба негра, и больше дверей не было, а окно было закрыто и забрано снаружи основательной решеткой.

Ernest raised his eyebrows and shrugged one shoulder. It was all clear. The two porters in the doorway were smirking, and there were no other doors and the window was barred from the outside.

Капитан Квотерблад, с отвращением кривя лицо, обеими руками копался в портфеле, выкладывая на стол: «пустышки» малые – две штуки; «батарейки» – девять штук; «черные брызги» разных размеров – шестнадцать штук в полиэтиленовом пакете; «губки» прекрасной сохранности – две штуки; «газированной глины» – одна банка…

Captain Quarterblad, his face contorted by disgust, was digging around with both hands in the briefcase, and taking out the swag and Putting in on the table: two small empties; nine batteries; various sizes of black sprays, sixteen pieces in a polyethylene package; two perfectly preserved sponges; and one jar of carbonated clay….

–  В карманах есть что-нибудь? – тихо произнес капитан Квотерблад. – Выкладывайте…

"Anything in your pockets?" Captain Quarterblad asked softly.

"Empty them."

–  Гады, – сказал Рэдрик. – Зар-разы.

"Snakes," Redrick said. "Skunks."

Он сунул руку за пазуху и швырнул на стол пачку банкнот. Банкноты полетели во все стороны.

He pulled out a pack of bills and flung it on the table. They scattered.

–  Ого! – произнес капитан Квотерблад. – Еще?

"Aha!" the captain said. "Any more?"

–  Жабы вонючие! – заорал Рэдрик, выхватил из кармана вторую пачку и с размаху швырнул ее себе под ноги. – Жрите! Подавитесь!

"Lousy toads!" Redrick shouted and threw the second pack on the floor. "There you go. I hope you choke on it!"

–  Очень интересно, – произнес капитан Квотерблад спокойно. – А теперь подбери все это.

"Very interesting," the captain said calmly. "Now pick it up."

–  Бог подаст! – сказал ему Рэдрик, закладывая руки за спину. – Холуи твои подберут. Сам подберешь!

"The hell I will," Redrick said, putting his hands behind his back.

"Your slaves will pick it up. You can pick it up yourself, for all I care."

–  Подбери деньги, сталкер, – не повышая голоса, сказал капитан Квотерблад, упираясь кулаками в стол и весь подавшись вперед.

"Pick up the money, stalker," Captain Quarterblad said without raising his voice, leaning his fist on the table and straining toward Redrick.

Несколько секунд они молча глядели друг другу в глаза, потом Рэдрик, бормоча ругательства, опустился на корточки и неохотно принялся собирать деньги. Негры за спиной захихикали, а ооновец злорадно фыркнул.

They stared at each other for a few seconds, and then Redrick, muttering curses under his breath, crouched down, and reluctantly set about picking up the money. The porters were snickering behind his back and the UN trooper snorted gleefully

–  Не фыркай, ты! – сказал ему Рэдрик. – Сопля вылетит!

"Don't snort at me!" Redrick said. "You'll lose your snot."

Он ползал уже на коленях, собирая бумажки по одной, все ближе подбираясь к темному медному кольцу, мирно лежащему в заросшей грязью выемке в паркете, поворачиваясь так, чтобы было удобно; он все выкрикивал и выкрикивал грязные ругательства, все, какие мог вспомнить, и еще те, которые придумывал на ходу, а когда настал момент, он замолчал, напрягся, ухватился за кольцо, изо всех сил рванул его вверх, и распахнувшаяся крышка люка еще не успела грохнуться об пол, а он уже нырнул вниз головой, вытянув напряженные руки, в сырую холодную тьму винного погреба.

He was crawling around on his hands and knees, picking up the notes one by one, moving closer and closer to the dark brass ring lying peacefully on the dusty parquet floor. He turned to get better access. He kept shouting obscenities, all the ones he could remember and ones he was making up along the way. When the moment was right, he shut up, tensed, grabbed the ring, pulled it up with all his strength, and before the opened trapdoor landed on the floor he had jumped head first into the gray cold prison of the wine cellar.

Он упал на руки, перекатился через голову, вскочил и, согнувшись, бросился, ничего не видя, полагаясь только на память и на удачу, в узкий проход между штабелями ящиков, на ходу дергая, раскачивая эти штабеля и слыша, как они со звоном и грохотом валятся в проход позади него; оскальзываясь, взбежал по невидимым ступенькам, всем телом вышиб обитую ржавой жестью дверь и оказался в гараже Эрнеста. Он весь трясся и тяжело дышал, перед глазами плыли кровавые пятна, сердце тяжелыми болезненными толчками било в самое горло, но он не остановился ни на секунду. Он сразу бросился в дальний угол и, обдирая руки, принялся разваливать гору хлама, под которой в стене гаража было выломано несколько досок. Затем он лег на живот и прополз через эту дыру, слыша, как с треском рвется что-то в его пиджаке, и уже во дворе, узком как колодец, присел между мусорными контейнерами, стянул пиджак, сорвал и бросил галстук, быстро оглядел себя, отряхнул брюки, выпрямился и, пробежав через двор, нырнул в низкий вонючий тоннель, ведущий в соседний такой же двор. На бегу он прислушался, но воя патрульных сирен слышно пока не было, и он побежал еще быстрее, распугивая шарахающихся ребятишек, ныряя под развешанное белье, пролезая в дыры в сгнивших заборах, стараясь поскорее выбраться из этого квартала, пока капитан Квотерблад не успел вызвать оцепление. Он прекрасно знал эти места. Во всех этих дворах, подвалах, в заброшенных прачечных, в угольных складах он играл еще мальчишкой, везде у него здесь были знакомые и даже друзья, и при других обстоятельствах ему ничего не стоило бы спрятаться здесь и отсиживаться хоть целую неделю, но не для того он совершил дерзкий побег из-под ареста – из-под носа у капитана Квотерблада, разом заработав себе лишних двенадцать месяцев.

He fell on his hands, somersaulted, jumped up, and ran hunched over, seeing nothing, counting on his memory and luck, into the narrow passageway between cases of bottles, knocking them over as he went past, hearing them fall and shatter in the passage behind him. Slipping, he ran up some invisible steps, threw his body against the door with its rusty hinges, and found himself in Ernest's garage. He was shaking and panting, there were bloody spots swimming before his eyes and his heart was beating heavily with strong jolts right in his throat, but he did not stop for a second. He ran to the far corner, and scraping his hands, tore into the mountain of garbage that hid the place where the boards had been removed from the wall. He lay down on his stomach and crawled through, hearing his jacket tear, and when he was out in the narrow courtyard he crouched down behind the garbage cans, pulled off his jacket, threw away his tie, gave himself a quick once-over, brushed off his pants, straightened up, and ran into the yard. He dove into a low smelly tunnel that led to the next courtyard. He listened for the whine of the police sirens as he ran, but there weren't any yet, and he ran faster, scaring playing children, dodging hanging laundry, crawling through holes in rotten fences-trying to get out of the neighborhood as fast as possible, before Captain Quarterblad could cordon it off. He knew the area very well. He had played in all the yards and cellars, the abandoned laundries, and the coal cellars. He had plenty of acquaintances and even friends here, and under different circumstances he would have had no trouble in hiding out, even for a week, in the neighborhood. But he hadn't made a daring escape from arrest under Captain Quarterblad's very nose, adding an easy twelve months to his sentence, for that.

Ему здорово повезло. По Седьмой улице валило, горланя и пыля, очередное шествие какой-то лиги, человек двести, таких же растерзанных и неопрятных, как и он сам, и даже хуже, будто все они тоже только что продирались через лазы в заборах, опрокидывали на себя мусорные баки, да, вдобавок, еще предварительно провели бурную ночку на угольном складе. Он вынырнул из подворотни, с ходу врезался в эту толпу и наискосок, толкаясь, наступая на ноги, получая по уху и давая сдачи, продрался на другую сторону улицы и снова нырнул в подворотню как раз в тот момент, когда впереди раздался знакомый отвратительный вой патрульных машин, и шествие остановилось, сжимаясь гармошкой. Но теперь он был уже в другом квартале, и капитан Квотерблад не мог знать, в каком именно.

He was very lucky. On Seventh Street a parade of some brother hood or other was making raucous progress down the street. Two hundred of them, just as disheveled and filthy as he was. Some looked worse, as though they had spent the evening crawling through holes in fences, spilling the contents of garbage cans on themselves, maybe after having spent the night rowdily in a coal bin. He ducked out of a doorway into the crowd, cutting across it, pushing and shoving, stepping on feet, getting an occasional fist in his face, and returning the favor, until he broke out on the other side of the street and ducked into another doorway. Just then the familiar disgusting wail of the patrol cars resounded, and the parade came to a grinding halt, folding up like an accordion. But he was in a different neighborhood now, and Captain Quarterblad had no way of knowing which one.

Он вышел на свой гараж со стороны склада радиотоваров, и ему пришлось прождать некоторое время, пока рабочие загружали автокар огромными картонными коробками с телевизорами. Он устроился в чахлых кустах сирени перед глухой стеной соседнего дома, отдышался немного и выкурил сигарету. Он жадно курил, присев на корточки, прислонившись спиной к жесткой штукатурке брандмауэра, время от времени прикладывая руку к щеке, чтобы унять нервный тик, и думал, думал, думал, а когда автокар с рабочими, гудя, укатил в подворотню, он засмеялся и негромко сказал ему вслед: «Спасибо вам, ребята, задержали дурака… дали подумать». С этого момента он начал действовать быстро, но без торопливости, ловко, продуманно, словно работал в Зоне.

He approached his own garage from the side of the radio and electronics store, and he had to wait while the workmen loaded a van with television sets. He made himself comfortable in the ragged lilac bushes by the windowless side of the neighboring houses, caught his breath and had a cigarette. He smoked greedily, crouching down and leaning against tile rough fireproof wall, touching his cheek from time to time, trying to still the nervous tie. He thought and thought and thought. When the van with the workers pulled away honking into the driveway, he laughed and said softly after them: "Thanks, boys, you held up this fool … and let me think." He started moving quickly, but without rushing, cleverly and premeditatedly, like he worked in the Zone.

Он проник в свой гараж через тайный лаз, бесшумно убрал старое сиденье, засунул руку в корзину, осторожно достал из мешка сверток и сунул его за пазуху. Затем он снял с гвоздя старую потертую кожанку, нашел в углу замасленное кепи и обеими руками натянул его низко на лоб. Сквозь щели ворот в полутьму гаража падали узкие полосы солнечного света, полные сверкающих пылинок, во дворе весело и азартно визжали ребятишки, и уже собираясь уходить, он вдруг узнал голос дочки. Тогда он приник глазом к самой широкой щели и некоторое время смотрел, как Мартышка, размахивая двумя воздушными шариками, бегает вокруг новых качелей, а три старухи соседки с вязанием на коленях сидят тут же на скамеечке и смотрят на нее, неприязненно поджав губы. Обмениваются своими паршивыми мнениями, старые кочерыжки. А ребятишки ничего, играют с ней как ни в чем не бывало, не зря же он к ним подлизывался, как умел, – и горку деревянную сделал для них, и кукольный домик, и качели… И скамейку эту, на которой расселись старые кочерыжки, тоже он сделал. «Ладно», – сказал он одними губами, оторвался от щели, последний раз оглядел гараж и нырнул в лаз.

He entered his garage through the hidden passage, noiselessly lifted the old seat, carefully pulled the roll of paper from the bag in the basket, and slipped it inside his shirt. He took an old worn leather jacket from a hook, found a greasy cap in the corner, and pulled it down over his eyes. The cracks in the door let narrow rays of light with dancing dust into the gloomy garage, and kids were yelling and playing outside. As he was leaving, he heard his daughter's voice. He put his eye against the widest crack and watched Monkey wave two balloons and run around the swings. Three old women with knitting in their laps were sitting on a nearby bench, watching her with pursed lips. Exchanging their lousy opinions, the dried-up hags. The kids were fine, playing with her as though she were just like them. It was worth all the bribery –– he bull; them a slide, and a doll house, and the swings –– and the bench that the old biddies were on. "All right, he said, tore himself away from the crack, looked around the garage one more time, and crawled into the hole.

На юго-западной окраине города, возле заброшенной бензоколонки, что в конце Горняцкой улицы, была будка телефона-автомата. Бог знает кто теперь здесь ею пользовался, вокруг были одни заколоченные дома, а дальше к югу расстилался необозримый пустырь бывшей городской свалки. Рэдрик сел в тени будки прямо на землю и засунул руку в щель под будкой. Он нащупал пыльную промасленную бумагу и рукоять пистолета, завернутого в эту бумагу; оцинкованная коробка с патронами тоже была на месте, и мешочек с браслетами, и старый бумажник с поддельными документами: тайник был в порядке. Тогда он снял с себя кожанку и кепи и полез в пазуху. С минуту он сидел, взвешивая на ладони фарфоровый баллончик с неодолимой и неотвратимой смертью внутри. И тут он почувствовал, как у него снова задергало щеку.

In the southwest part of town, near the abandoned gas station at the end of Miner Street, there was a phone booth. God only knew who used it nowadays –– all the houses around it were bearded up and beyond it was the seemingly endless empty lot that used to be the town dump. Redrick sat down in the shade of the booth and stuck his hand into the crack below it. He felt the dusty wax paper and the handle of the gun wrapped in it; the lead box of bullets was there, too, as well as the bag with the bracelets and the old wallet with fake documents. His hiding place was in order. Then he took off his jacket and cap and felt inside his shirt. He sat for a minute or more, hefting in his hand the porcelain container and the invincible and inevitable death it contained. And he felt the nervous tic come back.

–  Шухарт, – пробормотал он, не слыша своего голоса. – Что же ты, зараза, делаешь? Падаль ты, они же этой штукой всех нас передушат… – Он прижал пальцами дергающуюся щеку, но это не помогло. – Гады, – сказал он про рабочих, грузивших телевизоры на автокар. – Попались же вы мне на дороге… Кинул бы ее, стерву, обратно в Зону, и концы в воду…

"Schuhart," he muttered, not hearing his own voice, "what are you doing, you snake? You scum, they can kill us all with this thing." He held his twitching cheek, but it didn't help. "Bastards," he said about the workers who had been loading the TV sets. "You got in my way. I would have thrown it back into the Zone, the bitch, and it would have been all over.

Он с тоской огляделся. Над потрескавшимся асфальтом дрожал горячий воздух, угрюмо глядели заколоченные окна, по пустырю бродили пылевые чертики. Он был один.

He looked around sadly. The hot air was shimmering over the cracked cement, the hoarded-up windows looked at him gloomily, and tumbleweed rolled around the lot. He was alone.

–  Ладно, – сказал он решительно. – Каждый за себя, один бог за всех. На наш век хватит…

"All right," he said decisively. "Every man for himself, only God takes care of everybody. I've had it."

Торопливо, чтобы не передумать снова, он засунул баллон в кепи, а кепи завернул в кожанку. Потом он встал на колени и, навалившись, слегка накренил будку. Толстый сверток лег на дно ямки, и еще осталось много свободного места. Он осторожно опустил будку, покачал ее двумя руками и поднялся, отряхивая ладони.

Hurrying, so as not to change his mind, he stuffed the container into the cap, and wrapped the cap in the jacket. Then he got On his knees, and leaned against the booth. It moved. The bulky package fit in the bottom of the pit under the booth, with room to spare. He carefully replaced the booth, shook it to see how steady it was, and got up, brushing off his hands.

–  И все, – сказал он. – И никаких.

"That's it. It's settled."

Он забрался в раскаленную духоту будки, опустил монету и набрал номер.

He got into the heat of the phone booth, deposited a coin, and dialed.

–  Гута, – сказал он. – Ты, пожалуйста, не волнуйся. Я опять попался. – Ему было слышно, как она судорожно вздохнула, и он торопливо проговорил: – Да ерундистика это все, месяцев шесть-восемь… и со свиданиями… Переживем. А без денег ты не будешь, деньги тебе пришлют… – Она все молчала. – Завтра утром тебя вызовут в комендатуру, там увидимся. Мартышку приведи.

"Guta," he said. "Please, don't worry. They caught me again." He could hear her shuddering sigh. He quickly added: "It's a minor offense, six to eight months, with visiting rights. We'll manage. And you'll have money, they'll send it to you." She was still silent. "Tomorrow morning they'll call you down to the command post, we'll see each other then. Bring Monkey."

–  Обыска не будет? – спросила она глухо.

"Will there be a search?" she asked.

–  А хоть бы и был. Дома все чисто. Ничего, держи хвост трубой… Уши торчком, хвост пистолетом. Взяла в мужья сталкера, теперь не жалуйся. Ну, до завтра… Имей в виду, я тебе не звонил. Целую в носик.

"Let them. The house is clean. Don't worry, keep your tail up –– you know, bright-eyed and bushy-tailed. You married a stalker, so don't complain. See you tomorrow. And remember, I didn't call. I kiss your little nose."

Он резко повесил трубку и несколько секунд стоял, изо всех сил зажмурившись, стиснув зубы так, что звенело в ушах. Потом он опять бросил монетку и набрал другой номер.

He hung up abruptly and stood for a few seconds, eyes shut and teeth clenched so tightly there was a tingling in his ears. Then he deposited another coin and dialed another number.

–  Слушаю вас, – сказал Хрипатый.

"Listening," said Throaty.

–  Говорит Шухарт, – сказал Рэдрик. – Слушайте внимательно и не перебивайте…

"It's Schuhart. Listen carefully and don't interrupt."

–  Шухарт? – очень натурально удивился Хрипатый. – Какой Шухарт?

"Schuhart? What Schuhart?" asked Throaty in a natural manner.

–  Не перебивайте, я говорю! Я попался, бежал и сейчас иду сдаваться. Мне дадут года два с половиной или три. Жена остается без денег. Вы ее обеспечите. Чтобы она ни в чем не нуждалась, понятно? Понятно, я вас спрашиваю?

"Don't interrupt, I said! They caught me, I ran, and I'm going to turn myself in now. I'm going to get two and a half or three years. My wife will be penniless. You take care of her. So that she needs nothing, understand? Understand, I said?"

–  Продолжайте, – сказал Хрипатый.

"Go on," said Throaty.

–  Недалеко от того места, где мы с вами в первый раз встретились, есть телефонная будка. Там она одна, не ошибетесь. Фарфор лежит под ней. Хотите берите, хотите нет, но жена моя чтобы ни в чем не нуждалась. Нам с вами еще работать и работать. А если я вернусь и узнаю, что вы сыграли нечисто… Я вам не советую играть нечисто. Понятно?

"Not far from the place where we first met, there's a phone booth. It's the only one, you won't mistake it. The porcelain is under it. If you want it, take it, if you don't, don't. But my wife must be taken care of. We still have many years of playing together. If I come back and find out you double-crossed me … I don't suggest that you do. Understand?"

–  Я все понял, – сказал Хрипатый. – Спасибо. – Потом, помедлив немного, спросил: – Может быть, адвоката?

"I understand everything," said Throaty. "Thanks." After a pause, he asked: "Maybe you want a lawyer?"

–  Нет, – сказал Рэдрик. – Все деньги до последнего медяка – жене. С приветом.

"No," said Redrick. "Every last cent goes to my wife. My regards."

Он повесил трубку, огляделся, глубоко засунул руки в карманы брюк и неторопливо пошел вверх по Горняцкой улице между пустыми, заколоченными домами.

He hung up, looked around, dug his hands into his pants pockets, and slowly went up Miner Street between the empty, bearded-up houses.

3. Ричард Г. Нунан, 51 год, представитель поставщиков электронного оборудования при Хармонтском филиале МИВК

3. RICHARD H. NOONAN, AGE 51, SUPERVISOR OF ELECTRONIC EQUIPMENT SUPPLIES FOR THE HARMONT BRANCH OF THE IIEC

Ричард Г. Нунан сидел за столом у себя в кабинете и рисовал чертиков в огромном блокноте для деловых заметок. При этом он сочувственно улыбался, кивал лысой головой и не слушал посетителя. Он просто ждал телефонного звонка, а посетитель, доктор Пильман, лениво делал ему выговор. Или воображал, что делает ему выговор. Или хотел заставить себя поверить, будто делает ему выговор.

Richard H. Noonan was sitting at the desk in his study doodling on the legal size pad. He was also smiling sympathetically, nodding his bald head, and not listening to his visitor. He was simply waiting for a telephone call, and his visitor, Dr. Pilman, was lazily lecturing him. Or imagining that he was lecturing him. Or trying to convince himself that he was lecturing him.

–  Мы все это учтем, – сказал наконец Нунан, дорисовав десятого для ровного счета чертика и захлопнув блокнот. – В самом деле, безобразие…

"We'll keep all that in mind," Noonan finally said, crossing out another group of five lines and flipping down the pad's cover. "It really is shocking."

Валентин протянул тонкую руку и аккуратно стряхнул пепел в пепельницу.

Valentine's slender hand neatly flicked the ashes from his cigarette into the ashtray.

–  И что же именно вы учтете? – вежливо осведомился он.

"And what precisely will you keep in mind?" he inquired politely.

–  А все, что вы сказали, – весело ответил Нунан, откидываясь в кресле. – До последнего слова.

"Why, everything that you said," Noonan answered cheerfully, leaning back in his armchair. "To the very last word."

–  А что я сказал?

"And what did I say?"

–  Это несущественно, – произнес Нунан. – Что бы вы ни сказали, все будет учтено.

"That doesn't matter," Noonan said. "We'll keep whatever you say in mind."

Валентин (доктор Валентин Пильман, лауреат Нобелевской премии и все такое прочее) сидел перед ним в глубоком кресле, маленький, изящный, аккуратный, на замшевой курточке ни пятнышка, на поддернутых брюках ни морщинки; ослепительная рубашка, строгий одноцветный галстук, сияющие ботинки, на тонких бледных губах ехидная улыбочка, огромные черные очки скрывают глаза, над широким низким лбом черные волосы жестким ежиком.

Valentine (Dr. Valentine Pilman, Nobel Prize winner) was sitting in front of him in a deep armchair. He was small, delicate, and neat. There wasn't a stain on his suede jacket or a wrinkle in his trousers. A blindingly white shirt, a severe solid-colored tie, shining shoes. A malicious smile on his thin pale lips and enormous dark glasses over his eyes. His low broad forehead was topped with a bristly crewcut.

–  По-моему, вам зря платят ваше фантастическое жалование, – сказал он. – Мало того, по-моему, вы еще и саботажник, Дик.

"In my opinion, you're being paid a fantastic salary for nothing," he said. "And on top of that, in my opinion, you're a saboteur as well, Dick."

–  Чш-ш-ш! – произнес Нунан шепотом. – Ради бога, не так громко.

"Shhhhhh!" Noonan whispered. "For God's sake, not so loud."

–  В самом деле, – продолжал Валентин. – Я довольно давно слежу за вами: по-моему, вы совсем не работаете…

"Actually," Valentine continued, "I've been watching you for a long time. In my opinion, you don't work at all."

–  Одну минутку! – прервал его Нунан и помахал розовым толстым пальцем. – Как это не работаю? Разве хоть одна рекламация осталась без последствий?

"Just a minute here!" Noonan interrupted and waved his pink finger at him. "What do you mean I don't work? Is there even one replacement order that hasn't been handled?"

–  Не знаю, – сказал Валентин и снова стряхнул пепел. – Приходит хорошее оборудование, приходит плохое оборудование. Хорошее приходит чаще, а при чем здесь вы, не знаю.

"I don't know," Valentine said and flicked his ash again. '.We get good equipment and we get bad equipment. We get the good stuff more often, but what you have to do with it I'm sure I don't know."

–  А вот если бы не я, – возразил Нунан, – хорошее приходило бы реже. Кроме того, вы, ученые, все время портите хорошее оборудование, а потом заявляете рекламации, и кто вас тогда покрывает? Вот, например…

"Well, if it weren't for me," Noonan countered, "the good stuff would be much rarer. And besides, you scientists are always breaking the good equipment, and then calling for a replacement, and who covers for you then? For example…."

Зазвонил телефон, и Нунан, сразу забыв о Валентине, схватил трубку.

The phone rang and Noonan broke off and grabbed the receiver.

–  Мистер Нунан? – спросила секретарша. – Вас снова господин Лемхен.

"Mr. Noonan?" the secretary asked "Mr. Lemchen again."

–  Соединяйте.

"Put him on."

Валентин поднялся, положил потухший окурок в пепельницу, в знак прощания пошевелил у виска двумя пальцами и вышел, маленький, прямой, складный.

Valentine got up, brought two fingers to his forehead as a sign of farewell, and went out. Small, straight, and well-proportioned.

–  Мистер Нунан? – раздался в трубке знакомый медлительный голос.

"Mr. Noonan?" the familiar drawling voice spoke in the phone.

–  Слушаю вас.

"I'm listening."

–  Не легко застать вас на рабочем месте, мистер Нунан.

"You're not easy to reach at work, Mr. Noonan."

–  Пришла новая партия…

"A new shipment has arrived."

–  Да, я уже знаю. Мистер Нунан, я приехал ненадолго. Есть несколько вопросов, которые необходимо обсудить при личной встрече. Имеются в виду последние контракты «Мицубиси дэнси». Юридическая сторона.

"Yes, know about it already. Mr. Noonan, I'm here only for a short time. There are a few questions that must be discussed in person. I'm referring to the latest contracts with Mitsubishi Denshi. The legal side."

–  К вашим услугам.

"At your service."

–  Тогда, если вы не возражаете, минут через тридцать в конторе нашего отделения. Вас устраивает?

"Then, if you have no objection, be at our offices in a half hour. Is that convenient?"

–  Вполне. Через тридцать минут.

"Perfect. In a half hour."

Ричард Нунан положил трубку, поднялся и, потирая пухлые руки, прошелся по кабинету. Он даже запел какой-то модный шлягер, но тут же пустил петуха и добродушно засмеялся над собой. Затем он взял шляпу, перекинул через руку плащ и вышел в приемную.

Richard Noonan hung up, stood, and rubbing his plump hands, walked around the office. He even began singing some pop ditty, but broke off on a particularly sour note and jovially laughed at himself. He picked up his hat, tossed his raincoat over his arm, and went out into the reception area.

–  Детка, – сказал он секретарше, – меня понесло по клиентам. Оставайтесь командовать гарнизоном, удерживайте, как говорится, крепость, а я вам принесу шоколадку.

"Honey," he said to the secretary, "I'm off to see some clients. You stay here, hold the fort, as they say, and I'll bring you 3 present when I get back."

Секретарша расцвела. Нунан послал ей воздушный поцелуй и покатился по коридорам института. Несколько раз его пытались поймать за полу, он увертывался, отшучивался, просил удерживать без него позиции, беречь почки, не напрягаться, и в конце концов, так никем и не уловленный, выкатился из здания, привычно взмахнув нераскрытым пропуском перед носом дежурного сержанта.

She blossomed. Noonan blew her a kiss and rolled out into the corridors of the institute. Attempts were made to stop him a few times  –– he wangled out of conversations, joking, asking people to hold the fort without him, to keep their cool, and finally emerged unscathed and uncaught, waving his unopened pass under the nose of the sergeant on duty.

Над городом висели низкие тучи, парило, первые неуверенные капли черными звездочками расплывались на асфальте. Накинув плащ на голову и плечи, Нунан рысцой побежал вдоль шеренги машин к своему «пежо», нырнул внутрь и, сорвав с головы плащ, бросил его на заднее сиденье. Из бокового кармана пиджака он извлек черную круглую палочку этака, вставил ее в аккумуляторное гнездо и задвинул большим пальцем до щелчка. Потом, поерзав задом, он поудобнее устроился за рулем и нажал педаль. «Пежо» беззвучно выкатился на середину улицы и понесся к выходу из предзонника.

Heavy clouds hung low over the city. It was muggy and the first hesitant drops of rain were scattering on the sidewalk like little black stars. Spreading his coat over his head and shoulders, Noonan trotted past the long row of cars to his Peugeot, dove in, and tossed the coat in the back seat. He took out the round black stick of the so-so from his suit pocket, put it in the jack in the dashboard, and pushed it in to the hilt with his thumb. He wriggled around, getting more comfortable behind the wheel, and pressed the accelerator pedal. The Peugeot silently drove out into the middle of the street and raced toward the exit from the Pre-Zone Area.

Дождь хлынул внезапно, разом, как будто в небесах опрокинули чан с водой. Мостовая сделалась скользкой, машину заносило на поворотах. Нунан запустил дворники и снизил скорость. Итак, рапорт получен, думал он. Сейчас нас будут хвалить. Что ж, я за. Я люблю, когда меня хвалят. Особенно когда хвалит сам господин Лемхен, через силу. Странное дело, почему это нам нравится, когда нас хвалят? Денег от этого не прибавится. Славы? Какая у нас может быть слава? «Он прославился: теперь о нем знали трое». Ну, скажем, четверо, если считать Бейлиса. Забавное существо человек!.. Похоже, мы любим похвалу как таковую. Как детишки мороженое. И очень глупо. Как я могу подняться в собственных глазах? Что, я сам себя не знаю? Старого толстого Ричарда Г. Нунана? А кстати, что такое это «Г»? Вот тебе и на! И спросить не у кого… Не у господина же Лемхена спрашивать… А, вспомнил! Герберт. Ричард Герберт Нунан. Ну и льет!

The rain came pouring down suddenly, as though a bucket had been overturned in the sky. The road got slippery and the car swerved at corners. Noonan turned on the wipers and slowed down. So, he thought, they got the report. Now they'll be praising me. Well, I'm all for that. I like being praised. Especially by Mr. Lemchen himself. In spite of himself. Strange isn't it? Why do we like being praised? It doesn't get you any more money. Glory? What kind of glory can we have? "He's famous: three people know about him now." Well, let's say four, counting Bayliss. What a funny creature man is! It seems we enjoy praise just for itself. The way children like ice cream. And it's so stupid. How can I be better in my own eyes? As if I didn't know myself? Good old fat Richard H. Noonan? By the way, what does that "H" stand for? What do you know about that? And there's nobody to ask, either. I can't ask Mr. Lemchen about it. Oh, remember! Herbert! Richard Herbert Noonan. Boy, it's pouring.

Он вывернул на Центральный проспект и вдруг подумал: до чего сильно вырос городишко за последние годы!.. Экие небоскребы отгрохали… Вот еще один строят. Это что же у нас будет? А, луна-комплекс: лучшие в мире джазы, и варьете, и прочее все для нашего доблестного гарнизона и для наших храбрых туристов, особенно пожилых, и для благородных рыцарей науки… А окраины пустеют.

He turned onto Central and suddenly thought how the city had grown over the past few years. Huge skyscrapers. They're building another one over there. What will it be? Oh, the Luna Complex –– the world's best jazz, and a variety show, and so on. Everything for our glorious troops and our brave tourists, especially the elderly ones, and for the noble knights of science. And the suburbs are being emptied.

Да, хотел бы я знать, чем все это кончится. Между прочим, десять лет назад я совершенно точно знал, чем все это должно кончиться. Непреодолимые кордоны. Пояс пустоты шириной в пятьдесят километров. Ученые и солдаты, больше никого. Страшная язва на теле планеты заблокирована намертво… И ведь надо же, вроде бы и все так считали, не только я. Какие произносились речи, какие вносились законопроекты!.. А теперь вот уже даже и не вспомнишь, каким образом эта всеобщая стальная решимость расплылась вдруг киселем. «С одной стороны нельзя не признать, а с другой стороны нельзя не согласиться». А началось это, кажется, когда сталкеры вынесли из Зоны первые «этаки». Батарейки… Да, кажется, с этого и началось. Особенно когда открылось, что они размножаются. Язва оказалась не такой уж и язвой, и даже не язвой вовсе, а вроде бы сокровищницей… А теперь уже никто и не знает, что это такое – язва ли, сокровищница, адский соблазн, шкатулка Пандоры, черт, дьявол… Пользуются помаленьку. Двадцать лет пыхтят, миллиарды ухлопали, а организованного грабежа наладить так и не смогли. Каждый делает свой маленький бизнес, а ученые лбы с важным видом вещают: с одной стороны нельзя не признать, а с другой стороны нельзя не согласиться, поскольку объект такой-то, будучи облучен рентгеном под углом восемнадцать градусов, испускает квазитепловые электроны под углом двадцать два градуса… К дьяволу! Все равно до самого конца мне не дожить…

Yes, I'd like to know how this will all end. Well, ten years ago, I was sure I knew. Impenetrable police lines. DMZ twenty miles wide. Scientists and soldiers, and no one else. The horrible sore on the face of ... the planet (An about half-page passage is missing here. I wonder what could have happened to it. –– Serge Slepov)

Машина катилась мимо особняка Стервятника Барбриджа. Во всех окнах по случаю проливного дождя горел свет, видно было, как в окнах второго этажа, в комнатах красотки Дины, движутся танцующие пары. Не то спозаранку начали, не то со вчерашнего никак кончить не могут. Мода такая пошла по городу: сутками напролет. Крепких мы вырастили молодцов, выносливых и упорных в своих намерениях…

Нунан остановил машину перед невзрачным зданием с неприметной вывеской «Юридическая контора Корш, Корш и Саймак». Он вынул и спрятал в карман «этак», снова натянул на голову плащ, подхватил шляпу и опрометью бросился в парадное мимо швейцара, углубленного в газету, по лестнице, покрытой потертым ковром, застучал каблуками по темному коридору второго этажа, пропитанному специфическим

запахом, природу которого он в свое время напрасно тщился выяснить, распахнул дверь в конце коридора и вошел в приемную. На месте секретарши сидел незнакомый, очень смуглый молодой человек. Он был без пиджака, рукава сорочки засучены. Он копался в потрохах какого-то сложного электронного устройства, установленного на столике вместо пишущей машинки. Ричард Нунан повесил плащ и шляпу на гвоздик, обеими руками пригладил остатки волос за ушами и вопросительно взглянул на молодого человека. Тот кивнул. Тогда Нунан открыл дверь в кабинет.

an odor that he had long ago given up trying to identify, and he threw open the door at the end of the corridor and went in. Instead of the secretary there was a very tan, unfamiliar young man at the desk. He was in shirtsleeves. He was digging around in the guts of some electronic device that was set up on the desk instead of the typewriter. Richard Noonan hung up his coat and hat, smoothed what was left of his hair with both hands, and looked inquiringly at the young man. He nodded. Noonan opened the door to the office.

Господин Лемхен грузно поднялся ему навстречу из большого кожаного кресла, стоявшего у завешенного портьерой окна. Прямоугольное генеральское лицо его собралось в складки, означающие не то приветливую улыбку, не то скорбь по поводу дурной погоды, а может быть, с трудом обуздываемое желание чихнуть.

Mr. Lemchen rose heavily from the big leather armchair in front of the draped window. His angular general's face was wrinkled either in a welcoming smile or in displeasure with the weather or, perhaps, in a struggle with a sneeze.

–  Ну вот и вы, – медлительно проговорил он. – Входите, располагайтесь.

"Here you are. Come in, make yourself comfortable."

Нунан поискал взглядом, где бы расположиться, и не обнаружил ничего, кроме жесткого стула с прямой спинкой, упрятанного за стол. Тогда он присел на край стола. Веселое настроение его начало почему-то улетучиваться, он и сам не понимал еще, почему. Вдруг ему стало ясно, что хвалить его не будут. Скорее наоборот. День гнева, философически подумал он и приготовился к худшему.

Noonan looked around for a place to make himself comfortable and could find nothing except for a hard, straight-backed chair tucked away behind the desk. He sat on the edge of the desk. His jovial mood was dissipating for some reason –– he himself did not understand why. Suddenly he understood that he was not going to be praised today On the contrary. The day of wrath, he thought philosophically and steeled himself for the worst.

–  Закуривайте, – предложил господин Лемхен, снова опускаясь в кресло.

"Please smoke," Mr. Lemchen offered, lowering himself back into the armchair.

–  Спасибо, не курю.

"No thank you, I don't smoke."

Господин Лемхен покивал головой с таким видом, словно подтвердились самые дурные его предположения, соединил перед лицом кончики пальцев обеих рук и некоторое время внимательно разглядывал образовавшуюся фигуру.

Mr. Lemchen nodded as though his worst suspicions had been confirmed, pressed his fingertips together in a steeple in front of his face, and carefully examined them for a while.

–  Полагаю, юридические дела фирмы «Мицубиси дэнси» мы обсуждать с вами не будем, – проговорил он наконец.

"I suppose that we won't be discussing the legal affairs of the Mitsubishi Denshi Company," he finally said.

Это была шутка. Ричард Нунан с готовностью улыбнулся и сказал:

That was a joke. Richard Noonan smiled readily.

–  Как вам будет угодно!

"As you like!"

Сидеть на столе было чертовски неудобно, ноги не доставали до полу.

It was devilishly uncomfortable on the desk, and his feet did not reach the floor.

–  С сожалением должен сообщить вам, Ричард, – сказал господин Лемхен, – что ваш рапорт произвел наверху чрезвычайно благоприятное впечатление.

"I'm sorry to tell you, Richard, that your report created an extremely favorable impression upstairs."

–  Гм… – произнес Нунан. Начинается, подумал он.

"Hmm," Noonan mumbled. Here it comes, he thought.

–  Вас даже собирались представить к ордену, – продолжал господин Лемхен, – однако я предложил повременить. И правильно сделал. – Он наконец оторвался от созерцания фигуры из десяти пальцев и посмотрел исподлобья на Нунана. – Вы спросите меня, почему я проявил такую, казалось бы, чрезмерную осторожность…

"They were even going to recommend you for a decoration," Mr. Lemchen continued. "However, I talked them into waiting on it. And I was right." He tore himself away from contemplating the pattern of the ten fingers and looked up at Noonan. "You ask why I behaved in such a cautious manner?"

–  Наверное, у вас были к тому основания, – скучным голосом сказал Нунан.

"You probably had some justification," Noonan said in a dull tone.

–  Да, были. Что получалось из вашего рапорта, Ричард? Группа «Метрополь» ликвидирована. Вашими усилиями. Группа «Зеленый цветочек» взята с поличным в полном составе. Блестящая работа. Тоже ваша. Группы «Варр», «Квазимодо», «Странствующие музыканты» и все прочие, я не помню их названий, самоликвидировались, осознав, что не сегодня-завтра их накроют. Это все на самом деле так и было, все подтверждается перекрестной информацией. Поле боя очистилось. Оно осталось за вами, Ричард. Противник в беспорядке отступил, понеся большие потери. Я верно изложил ситуацию?

"Yes, I had. What are the results of your report, Richard? The Metropole gang is liquidated. Through your efforts. The Green Flower gang was apprehended red-handed. Brilliant work. Also yours. Quasimodo, the Wandering Musicians, and all the other gangs, I don't remember the names, disbanded because they knew the jig was up and they would be taken any day. All this really did happen, it's all been verified by other sources. The battlefield was cleared. Your victory, Richard. The enemy retreated in disarray, suffering heavy losses. Have I given an accurate account?"

–  Во всяком случае, – осторожно начал Нунан, – последние три месяца утечка материалов из Зоны через Хармонт прекратилась… По крайней мере, по моим сведениям, – добавил он.

"In any case," Noonan said carefully, "during the last three months the Bow of materials from the Zone through Harmont has stopped. At least according to my information."

–  Противник отступил, не так ли?

"The enemy has retreated, is that not so?"

–  Ну, если вы настаиваете именно на этом выражении… Так.

"Well, if you insist on the metaphor, yes."

–  Не так! – сказал господин Лемхен. – Дело в том, что этот противник никогда не отступает. Я это знаю твердо. Поспешив с победным рапортом, Ричард, вы продемонстрировали незрелость. Именно поэтому я предложил воздержаться от немедленного представления вас к награде.

"No! The point is that this enemy never retreats. I know that for sure. In rushing a victory report, Richard, you have demonstrated your lack of maturity. That is why I suggested they hold off rewarding you immediately."

Да провались они, твои награды, думал Нунан, раскачивая ногой и угрюмо глядя на мелькающий носок ботинка. В паутину… на чердак я твои награды вешал! Тоже мне моралист, воспитатель! Я и без тебя знаю, с кем я здесь имею дело, нечего мне морали читать, какой у меня противник. Скажи просто и ясно: где, как и что я прошлепал… Что эти негодяи откололи еще… где, как и какие нашли щели… и без предисловий, я тебе не приготовишка сопливый, мне уже за полста перевалило, и я тебе здесь не ради твоих орденов сижу…

Go blow, you and your awards, thought Noonan, swinging his foot and glumly watching his shiny toe. Stick your awards in the cobwebs in the attic! And all I need is a little didacticism from you. I know who I'm dealing with without your lectures. Don't tell me about the enemy. Just tell me straight out –– when, where, and how I messed up, what those bastards managed to steal, where and how they found cracks and without the bullshit, I'm no raw recruit, I'm over half a century old and I'm not sitting here for the sake of your stupid decorations and orders.

–  Что вы слышали о Золотом шаре? – спросил вдруг господин Лемхен.

"What have you heard about the Golden Ball?" Mr. Lemchen suddenly asked.

Господи, с раздражением подумал Нунан, Золотой-то шар здесь при чем? Провалился бы ты с твоей манерой разговаривать…

God, what does the Golden Ball have to do with all this, Noonan thought in irritation. I wish you and your indirect manner would go to hell.

–  Золотой шар есть легенда, – скучным голосом доложил он. – Мифическое сооружение в Зоне, имеющее форму и вид некоего золотого шара, предназначенное для исполнения человеческих желаний.

"The Golden Ball is a legend," he reported in a dull voice. "A mythical artifact located in the Zone in the shape and form of a gold ball that grants human wishes."

–  Любых?

"Any wishes?"

–  В соответствии с каноническим текстом легенды – любых. Существуют, однако, варианты…

"According to the canonic version of the legend, any wish. There are, however, variant versions."

–  Так, – произнес господин Лемхен. – А что вы слышали о «смерть-лампе»?

"All right. What have you heard about death lamps?"

–  Восемь лет назад, – скучным голосом затянул Нунан, – сталкер по имени Стефан Норман, по кличке Очкарик, вынес из Зоны некое устройство, представляющее собою, насколько можно судить, нечто вроде системы излучателей, смертоносно действующих на земные организмы. Упомянутый Очкарик предлагал этот агрегат институту. В цене они не сошлись, Очкарик ушел в Зону и не вернулся. Где находится агрегат в настоящее время – неизвестно. В институте до сих пор рвут на себе волосы. Известный вам Хью из «Метрополя» предлагал за этот агрегат любую сумму, какая уместится на листке чековой книжки.

"Eight years ago a stalker by the name of Stefan Norman, nick-named Four-Eyes, brought out an apparatus from the Zone that, as far as can be judged, was some kind of ray-emitting system fatal to earth organisms. This Four-eyes offered the apparatus to the institute. They did not agree on price. Four-eyes reentered the Zone and never came back. The present whereabouts of the apparatus is unknown. People at the institute are still tearing their hair out over it. Hugh from the Metropole, whom you know, offered any sum that could be written on a check."

–  Все? – спросил господин Лемхен.

"Is that all?" Mr. Lemchen asked.

–  Все, – ответил Нунан. Он демонстративно оглядывал комнату. Комната была скучная, смотреть было не на что.

"That's all." Noonan was blatantly looking around the room. The room was boring, there was nothing to look at.

–  Так, – сказал Лемхен. – А что вы слышали о «рачьем глазе»?

"All right. And what have you heard about lobster eyes?"

–  О каком глазе?

"What kind of eyes?"

–  О рачьем. Рак. Знаете? – Господин Лемхен постриг воздух двумя пальцами. – С клешнями.

"Lobster eyes. Lobsters. You know? With claws." Lemchen made clawlike movements with his fingers.

–  В первый раз слышу, – сказал Нунан, нахмурившись.

"I've never heard of them," Noonan said frowning.

–  Ну а что вы знаете о «гремучих салфетках»?

"And what about rattling napkins?"

Нунан слез со стола и встал перед Лемхеном, засунув руки в карманы.

Noonan climbed down from the desk and stood before Lemchen, hands in pockets.

–  Ничего не знаю, – сказал он. – А вы?

"I don't know a thing about them. How about you?"

–  К сожалению, я тоже ничего не знаю. Ни о «рачьем глазе», ни о «гремучих салфетках». А между тем они существуют.

"Unfortunately, neither do I. Nor about the lobster eyes or the rattling napkins. Nevertheless, they exist."

–  В моей Зоне? – спросил Нунан.

"In my Zone?" Noonan asked.

–  Вы сядьте, сядьте, – сказал господин Лемхен, помахивая ладонью. – Наш разговор только начинается. Сядьте.

"Sit down, sit down," Mr. Lemchen said waving his hand. "Our little talk is just starting. Sit down."

Нунан обогнул стол и уселся на жесткий стул с высокой спинкой.

Noonan walked around the desk and sat on the hard chair with the straight back.

Куда гнет? – лихорадочно думал он. – Что еще за новости? Наверное, нашли что-нибудь в других Зонах, а он меня разыгрывает, скотина. Всегда он меня не любил, старый черт, не может забыть того стишка…

What's he aiming at? he thought feverishly. What is all this new stuff? They probably found it in the other Zones and he's trying to make a fool out of me, the ass. He never liked me, the old devil, he can't forget the limerick.

–  Продолжим наш маленький экзамен, – объявил Лемхен, отогнул портьеру и выглянул в окно. – Льет, – сообщил он. – Люблю. – Он отпустил портьеру, откинулся в кресле и, глядя в потолок, спросил: – Как поживает старый Барбридж?

"Let's continue our little examination," Lemchen announced as he drew aside an edge of the drape and peered out the window. "It's pouring. I like it." He released the curtain, sat back in his chair, and looking at the ceiling, asked: "How's old Burbridge getting along?"

–  Барбридж? Стервятник Барбридж под наблюдением. Калека, в средствах не нуждается. С Зоной не связан. Содержит четыре бара, танцкласс и организует пикники для офицеров гарнизона и туристов. Дочь, Дина, ведет рассеянный образ жизни. Сын, Артур, только что окончил юридический колледж.

"Burbridge? Buzzard Burbridge is under surveillance. He's a cripple, well-to-do. No connection with the Zone. He owns four bars and a dance school, and he organizes picnics for officers from the garrison and for tourists. His daughter Dina leads a dissolute life. His son Arthur just graduated from law school."

Господин Лемхен удовлетворенно покивал.

–  Отчетливо, – похвалил он. – А что поделывает Креон Мальтиец?

Mr. Lemchen nodded in satisfaction. "And what is Creon the Maltese doing?"

–  Один из немногих действующих сталкеров. Был связан с группой «Квазимодо», теперь сбывает хабар институту, через меня. Я держу его на свободе: когда-нибудь кто-нибудь клюнет. Правда, последнее время он сильно пьет и, боюсь, долго не протянет.

"He is one of the few active stalkers. He was mixed up with the Quasimodo gang, and now he peddles his swag to the institute through me. I'm giving him a free rein: somebody will pick him off sooner or later. He's been drinking a lot lately, and I'm afraid he won't last too long."

–  Контакты с Барбриджем?

"Contact with Burbridge?"

–  Ухаживает за Диной. Успеха не имеет.

"He's courting Dina. No success."

–  Очень хорошо, – сказал господин Лемхен. – А что слышно о Рыжем Шухарте?

"Very good," Mr. Lemchen said. "What do you hear about Red Schuhart?"

–  Месяц назад вышел из тюрьмы. В средствах не нуждается. Пытался эмигрировать, но у него… – Нунан помолчал. – Словом, у него семейные неприятности. Ему сейчас не до Зоны.

"He got out of prison last month. No financial difficulties. He tried to emigrate, but he has. . . ." Noonan was silent. "Well, he has family problems. He has no time for the Zone."

–  Все?

"Is that all?"

–  Все.

"That's all."

–  Немного, – сказал господин Лемхен. – А как обстоят дела у Счастливчика Картера?

"Not much," Mr. Lemchen said. "How are things with Lucky Carter?"

–  Он уже много лет не сталкер. Торгует подержанными автомобилями, и потом у него мастерская по переоборудованию автомашин на питание от «этаков». Четверо детей, жена умерла год назад. Теща.

"He hasn't been a stalker for many years. He sells used cars and he has a shop that converts cars to run on so-so's. Four kids, his wife died last year. Has a mother-in-law."

Лемхен покивал.

Lemchen nodded.

–  Ну кого из стариков я еще забыл? – добродушно осведомился он.

"Well, who have I forgotten of the oldsters?" he asked in a kindly tone.

–  Вы забыли Джонатана Майлза по прозвищу Кактус. Сейчас он в больнице, умирает от рака. И вы забыли Гуталина…

"You forgot Jonathan Miles, known as Cactus. He's in the hospital, dying of cancer. And you forgot Gutalin."

–  Да-да, что Гуталин?

"Yes, yes, what about Gutalin?"

–  Гуталин все тот же, – сказал Нунан. – У него группа из трех человек. Неделями пропадают в Зоне. Все, что находят, уничтожают на месте. А его общество Воинствующих Ангелов распалось.

"He's still the same. He has a gang of three men. They go into the Zone for days at a time, destroying everything they come across. His old organization, the Fighting Angels, broke up."

–  Почему?

"Why?"

–  Ну, как вы помните, они занимались тем, что скупали хабар, и Гуталин относил его обратно в Зону. Дьяволово дьяволу. Теперь скупать стало нечего, а кроме того, новый директор филиала натравил на них полицию.

"Well, as you recall, they used to buy up swag and Gutalin would take it back into the Zone. The devil's things to the devil. Now there's nothing to buy, and besides, the new director of the institute got the cops on them."

–  Понимаю, – сказал господин Лемхен. – Ну а молодые?

"I understand," Mr. Lemchen said. "What about the young ones?"

–  Что же, молодые… приходят и уходят, есть человек пять-шесть с кое-каким опытом, но последнее время им некому сбывать хабар, и они растерялись. Я их понемножку приручаю… Полагаю, шеф, что со сталкерством в моей Зоне практически покончено. Старики сошли, молодежь ничего не умеет, да и престиж ремесла уже не тот, что раньше. Идет техника, сталкеры-автоматы.

"Well, the young ones, they come and go. There are five or six with some experience, but lately there's been no one to fence the swag and they're lost. I'm training them little by little. I think that stalking has almost disappeared in my Zone, chief. The old ones are retired, the young ones don't know how, and the prestige of the trade is slipping. Technology is taking over. Now there are robot stalkers."

–  Да-да, я слыхал об этом, – сказал господин Лемхен. – Однако эти автоматы не оправдывают пока и той энергии, которую потребляют. Или я ошибаюсь?

"Yes, yes, I've heard about that. But the machines use up too much energy. Or am I mistaken?"

–  Это вопрос времени. Скоро начнут оправдывать.

"It's just a question of time. They'll be worth it soon."

–  Как скоро?

"How soon?"

–  Лет через пять-шесть…

"Five or six years."

Господин Лемхен снова покивал.

Mr. Lemchen nodded again.

–  Между прочим, вы, наверное, еще не знаете, противник тоже стал применять сталкеры-автоматы.

"By the way you probably don't know that the enemy has started employing the automated stalkers?"

–  В моей Зоне? – повторил Нунан, насторожившись.

"In my Zone?" Noonan asked, on guard.

–  И в вашей тоже. У вас они базируются на Рексополис, перебрасывают оборудование на вертолетах через горы в Змеиное ущелье, на Черное озеро, к подножию пика Болдер…

"In yours, too. They base themselves in Rexopolis, transfer the equipment by helicopter over the mountains to Snake Canyon, to Black Lake, and the foothills of Mount Boulder."

–  Так ведь это же периферия, – сказал Нунан недоверчиво. – Там пусто, что они там могут найти?

"But that's the periphery of the Zone," Noonan said suspiciously.

"It's empty there. What could they find?"

–  Мало, очень мало. Но находят. Впрочем, это я для справки, это вас на касается… Резюмируем. Сталкеров-профессионалов в Хармонте почти не осталось. Те, что остались, к Зоне больше отношения не имеют. Молодежь растерянна и находится в процессе приручения. Противник разбит, отброшен, залег где-то и зализывает раны. Хабара нет, а когда он появляется, его некому сбывать. Незаконная утечка материалов из хармонтской Зоны уже три месяца как прекратилась. Так?

"Little, very little. But they find it. Anyway, I was just informing you, it doesn't concern you. Let's recapitulate. There are almost no professional stalkers left in Harmont. The ones who have stayed have no relationship to the Zone any more. The young ones are lost and undergoing a process of being tamed. The enemy is shattered, scattered, and lying low somewhere licking his wounds. There is no swag, and when it does appear, there's nobody to sell it to. The illegal removal of material from the Harmont Zone ceased three months ago. Correct?"

Нунан молчал. Сейчас, думал он. Сейчас он мне врежет. Но где же у меня дыра? И здоровенная, видно, пробоина. Ну, давай, давай, старая морковка!.. Не тяни душу…

Noonan was silent. Now, he thought. Now he's going to give it to me. But where was the gap? It must have been a really big one, too. Well, do it, you old fart! Don't drag it out.

–  Не слышу ответа, – произнес господин Лемхен и приложил ладонь к морщинистому волосатому уху.

"I don't hear your reply," Mr. Lemchen said cupping his hand to his wrinkled hairy ear.

–  Ладно, шеф, – мрачно сказал Нунан. – Хватит. Вы меня уже сварили и изжарили, подавайте на стол.

"All right, chief," Noonan said somberly. "Enough. You've boiled and fried me, now serve me at the table."

Господин Лемхен неопределенно хмыкнул.

Mr. Lemchen harrumphed vaguely.

–  Вам даже нечего мне сказать, – проговорил он с неожиданной горечью. – Ушами вот хлопаете перед начальством, а каково же было мне, когда позавчера… – Он вдруг оборвал себя, поднялся и побрел по кабинету к сейфу. – Короче говоря, за последние два месяца, только по имеющимся сведениям, комплексы противника получили свыше шести тысяч единиц материала из различных Зон. – Он остановился около сейфа, погладил его по крашеному боку и резко повернулся к Нунану. – Не тешьте себя иллюзиями! – заорал он. – Отпечатки пальцев Барбриджа! Отпечатки пальцев Мальтийца! Отпечатки пальцев Носатого Бен-Галеви, о котором вы даже не сочли нужным упомянуть! Отпечатки пальцев Гундосого Гереша и Карлика Цмыга! Так-то вы приручаете вашу молодежь! «Браслеты»! «Иголки»! «Белые вертячки»! И мало того, какие-то «рачьи глаза», какие-то «сучьи погремушки», «гремучие салфетки», черт бы их подрал! – Он снова оборвал себя, вернулся в кресло, опять соединил пальцы и вежливо спросил: – Что вы об этом думаете, Ричард?

"You have absolutely nothing to say for yourself," he said with unexpected bitterness. "You stand there flapping your ears before authority, how do you think I felt day before yesterday?" He interrupted himself, got up, and started for the safe. "In short, during the last two months, according to the information we have, the enemy has received more than six thousand items from the various Zones." He stopped before the safe, patted its painted side, and turned sharply toward Noonan. "Don't comfort yourself with illusions!" he shouted. "The fingerprints of Burbridge! The fingerprints of the Maltese! The fingerprints of Ben Halevy the Nose, whom you did not even bother to mention! The fingerprints of Hindus Heresh and Pygmy Zmyg! So that's how you're training your youths! Bracelets! Needles! White whirligigs! And on top of that –– these lobsters' eyes, and bitches' rattles, and rattling napkins, whatever they are! The hell with them all!" He interrupted himself again, returned to his armchair, made a steeple with his fingers, and asked politely: "What do you think about all this, Richard?"

Нунан вытащил носовой платок и вытер шею и затылок.

Noonan mopped his neck with his handkerchief.

–  Ничего не думаю, – просипел он честно. – Простите, шеф, я сейчас вообще… Дайте отдышаться… Барбридж! Барбридж не имеет никакого отношения к Зоне! Я знаю каждый его шаг! Он устраивает попойки и пикники на озерах, он зашибает хорошие деньги, и ему просто не нужно… Простите, я чепуху, конечно, говорю, но уверяю вас, я не теряю Барбриджа из виду с тех пор, как он вышел из больницы…

"I don't think anything about it," he honestly answered. "Forgive me, chief, I'm a little … let me catch my breath … Burbridge! Burbridge has nothing to do with the Zone any more! I know his every step! He arranges picnics and drinking parties at lakesides. He's hauling it in, he just doesn't need the money. Excuse me, I know I'm blabbing nonsense, but I can assure you that I haven't lost sight of Burbridge since he got out of the hospital."

–  Я вас больше не задерживаю, – сказал господин Лемхен. – Даю неделю сроку. Представьте соображения, каким образом материалы из вашей Зоны попадают в руки Барбриджа… и всех прочих. До свидания!

"I won't keep you any longer," Mr. Lemchen said. "I'm giving you a week. Come up with some ideas as to how the material from the Zone gets into the hands of Burbridge –– and all the others. Good-bye."

Нунан поднялся, неловко кивнул профилю господина Лемхена и, продолжая вытирать платком обильно потеющую шею, выбрался в приемную. Смуглый молодой человек курил, задумчиво глядя в недра развороченной электроники. Он мельком посмотрел в сторону Нунана, глаза у него были пустые, обращенные внутрь.

Noonan rose, nodded to Lemchen's profile, and still wiping his sweating neck, went out into the reception area. The tan young man was smoking, thoughtfully gazing into the bowels of the mangled electronic device. He glanced over at Noonan –– -his eyes were empty and seemed to gaze inward.

Ричард Нунан кое-как нахлобучил шляпу, схватил плащ под мышку и пошел вон. Такого со мной, пожалуй, еще не бывало, – беспорядочно думал он. Надо же, Носатый Бен-Галеви! Кличку уже успел заработать… Когда? Этакий мальчишка, соплей перешибить можно… Нет, все это не то… Ах ты, животина безрогая, Стервятник! Как же ты меня уел! Без штанов ведь пустил, как маленького… Как же это могло случиться? Этого же просто не могло случиться! Прямо как тогда, в Сингапуре, – мордой об стол, затылком об стену…

Richard Noonan shoved his hat on his head, grabbed his raincoat, and went outside. Nothing like this has ever happened to me before. His thoughts were confused and rambling. I must –– Ben Halevy the Nose! He's even gotten himself a nickname! When? He's just a little punk, a snotty-nosed little punk. No, there's something else going on! You legless shmuck. Buzzard, you really got me this time. Caught me with my pants down. How could it have happened? just like that time in Singapore-face flat on the table, then slammed against the wall….

Он сел в автомобиль и некоторое время, ничего не соображая, шарил по щитку в поисках ключа зажигания. Со шляпы текло на колени, он снял ее и, не глядя, швырнул за спину. Дождь заливал переднее стекло, и Ричарду Нунану представлялось почему-то, что именно из-за этого он никак не может понять, что же делать дальше. Осознав это, он с размаху стукнул себя кулаком в лысый лоб. Полегчало. Сразу вспомнилось, что ключа зажигания нет и быть не может, а есть в кармане «этак». Вечный аккумулятор. И надо его вытащить из кармана, чтоб ты треснул, и вставить в приемное гнездо, и тогда можно будет по крайней мере куда-нибудь поехать подальше от этого дома, где из окна за ним наверняка наблюдает эта старая брюква…

He got in the car and for some time looked around the dashboard for the ignition key, forgetting everything. Rain was dripping from his hat onto his lap. He took it off and tossed it into the back without looking. Rain was streaming across the windshield, and Richard Noonan thought that it was keeping him from understanding what his next step should be. He punched himself in the head. He felt better. He immediately remembered that there was no key and couldn't be any because the so-so was in his pocket. The permanent battery. And you have to take it out of your pocket, dummy, and stick it into the jack, and then at least you'll be able to drive somewhere-somewhere far away from this building where the old bastard was probably watching from a window.

Рука Нунана с «этаком» замерла на полпути. Так. С кого начать я по крайней мере знаю. Вот с него и начну. Ох как я с него начну! Никто ни с кого никогда так не начинал, как начну с него я сейчас. И с таким удовольствием. Он включил дворники и погнал машину вдоль бульвара, почти никого не видя перед собой, но уже понемногу успокаиваясь. Ничего. Пусть как в Сингапуре. В конце концов в Сингапуре ведь все кончилось благополучно… Подумаешь, разок мордой об стол! Могло быть и хуже. Могло быть не мордой и не об стол, а об что-нибудь с гвоздями… Ладно, не будем отвлекаться. Где тут мое заведеньице? Не видно ни черта… Ага, вот оно.

Время было неурочное, но заведение «Пять минут» сияло огнями, что твой «Метрополь». Отряхиваясь, как собака на берегу, Ричард Нунан вступил в ярко освещенный холл, провонявший табаком, парфюмерией и прокисшим шампанским. Старый Бенни, еще без ливреи, сидел за стойкой наискосок от входа и что-то жрал, держа вилку в кулаке. Перед ним, расположив среди пустых бокалов чудовищный бюст, возвышалась Мадам; пригорюнясь, смотрела, как он ест. В холле еще даже не убирали после вчерашнего. Когда Нунан вошел, Мадам сейчас же повернула в его сторону широкое наштукатуренное лицо, сначала недовольное, но тут же расплывшееся в профессиональной улыбке.

Noonan's hand froze as it was reaching for the so-so. Now I know who to begin with. I'll begin with him, oh how I'll begin with him. Nobody's ever begun with anybody the way I'll begin with him. And it'll be a pleasure. He turned on the wipers and drove down the avenue, seeing almost nothing in front of him, but slowly calming down. All right. Let it be like it was in Singapore. After all, it ended well in Singapore. So what, I got my face slammed down on the table one lousy time! It could have been worse. It could have been some other part of me and it could have been something with nails in it instead of a table. All right, let's stay on the track. Where's my little establishment? Can't see a damn thing. Ah, here it is. It wasn't business hours, but the Five Minutes was as lit up as the Metropole. Shaking himself like a dog coming out of the water, Richard Noonan entered the brightly lit room that reeked of tobacco, perfume, and stale champagne. Old Penny, not in uniform yet, was sitting at the counter eating something, his fork in his fist. Spreading out her huge breasts on the counter among the empty glasses, Madame watched him eat. The room had not yet been cleaned up from last night. When Noonan walked in, Madame turned her broad, heavily made-up face toward him. It was angry at first, but immediately dissolved into a professional smile.

–  Хо! – пробасила она. – Никак сам господин Нунан! По девочкам соскучились?

"Hi!" she said in her deep voice. "Mr. Noonan himself! Missed the girls?"

Бенни продолжал жрать, он был глух как пень.

Benny went on eating; he was as deaf as a doornail.

–  Привет, старушка! – отозвался Нунан, подходя. – Зачем мне девочки, когда передо мной настоящая женщина?

"Greetings, old lady! What do I need with the girls when I have a real woman in front of me?"

Бенни наконец заметил его. Страшная маска, вся в синих и багровых шрамах, с натугой перекосилась в приветливой улыбке.

Benny finally noticed him. His horrible face, covered with blue and purple scars, contorted into a welcoming smile.

–  Здравствуйте, хозяин! – прохрипел он. – Обсушиться зашли?

"Hello, boss! Came in out of the rain?"

Нунан улыбнулся в ответ и сделал ручкой. Он не любил разговаривать с Бенни: все время приходилось орать.

Noonan smiled in return and waved. He did not like talking with Benny: he had to shout all the time.

–  Где мой управляющий, ребята? – спросил он.

"Where's my manager, folks?" he asked.

–  У себя, – ответила Мадам. – Завтра налоги платить.

"in his room," Madame answered. "He has to pay the taxes tomorrow.

–  Ох уж эти налоги! – сказал Нунан. – Ладно. Мадам, попрошу приготовить мое любимое, я скоро вернусь.

"Oh, those taxes! All right. Madame, please fix my favorite. I'll be right back."

Бесшумно ступая по толстому синтетическому ковру, он прошел по коридору мимо задернутых портьерами стойл, на стенке возле каждого стойла красовалось изображение какого-нибудь цветка, – свернул в неприметный тупичок и без стука открыл обшитую кожей дверь.

Stepping soundlessly on the thick synthetic carpeting, he went down the hallway past the draped doorways of the cubicles –– a picture of some flower painted on the wall next to each one –– turned into a quiet dead end, and opened the leather-covered door without knocking.

Мосол Катюша восседал за столом и рассматривал в зеркальце зловещую болячку на носу. Плевать ему было, что завтра налоги платить. На совершенно пустом столе перед ним стояла баночка с ртутной мазью и стакан с прозрачной жидкостью. Мосол Катюша поднял на Нунана налитые кровью глаза и вскочил, уронив зеркальце. Не говоря ни слова, Нунан опустился в кресло напротив и некоторое время молча рассматривал прохвоста и слушал, как тот невнятно бормочет что-то насчет проклятого дождя и ревматизма. Потом он сказал:

Mosul Kitty sat behind the desk, examining a painful sore on his nose in the mirror. He did not give a damn that he had to pay the taxes tomorrow. The completely bare desk top held only a jar with mercury salve and a glass with a clear liquid. Mosul Kitty raised his bloodshot eyes at Noonan and lumped up, dropping the mirror. Wordlessly, Noonan settled into the armchair opposite him and silently watched, while he muttered something about the damn rain and his rheumatism. Then he said:

–  Закрой-ка дверь на ключ, голубчик.

"Why don't you lock the door, pal."

Мосол, плоскостопо бухая ножищами, подбежал к двери, щелкнул ключом и вернулся к столу. Он волосатой горой возвышался над Нунаном, преданно глядя ему в рот. Нунан все рассматривал его через прищуренные веки. Почему-то он вдруг вспомнил, что настоящее имя Мосла Катюши – Рафаэль. Мослом его прозвали за чудовищные костлявые кулаки, сизо-красные и голые, торчащие из густой шерсти, покрывавшей его руки, словно из манжет. Катюшей же он называл себя сам в полной уверенности, что это традиционное имя великих монгольских царей. Рафаэль. Ну что ж, Рафаэль, начнем.

Mosul, his flat feet slapping the floor, ran Lip to the door, turned the key, and returned to the desk. His hairy head towered over Noonan, and he stared loyally into his mouth. Noonan kept watching him through half-shut eyes. For some reason he remembered that Mosul Kitty's real name was Raphael. Mosul was famous for his huge bony fists, purplish and bare, that stuck out from the thick hair that covered his arms like sleeves. He had called himself Kitty because he was convinced that that was the traditional name of the great Mongol kings. Raphael. Well, Raphael baby, let's get started.

–  Как дела? – спросил он ласково.

"How are things?" he asked gently.

–  В полном порядке, босс, – поспешно ответствовал Рафаэль-Мосол.

"in perfect order, boss," Raphael-Mosul replied rapidly.

–  Тот скандал уладил в комендатуре?

"You smoothed over the problem at headquarters?"

–  Сто пятьдесят монет выложил. Все довольны.

"It cost 150. Everybody is happy."

–  Сто пятьдесят с тебя, – сказал Нунан. – Твоя вина, голубчик. Надо было следить.

"It comes out of your pocket. It was your fault, pal. It should have been taken care of."

Мосол сделал несчастное лицо и с покорностью развел огромные ладони.

Mosul made a pathetic face and spread his hands in a sign of submission.

–  Паркет в холле надо бы перестелить, – сказал Нунан.

"The parquet in the hall should be replaced," Noonan said.

–  Будет сделано.

"It will be done."

Нунан помолчал, топорща губы.

Noonan said nothing, puckered his lips.

–  Хабар? – спросил он, понизив голос.

"Swag?" he asked, lowering his voice.

–  Есть немножко, – тоже понизив голос, произнес Мосол.

"There's a little," Mosul replied in a low voice, too.

–  Покажи.

"Let's see it."

Мосол кинулся к сейфу, достал сверток, положил его на стол перед Нунаном и развернул. Нунан одним пальцем покопался в кучке «черных брызг», взял «браслет», оглядел его со всех сторон и положил обратно.

Mosul rushed over to the safe, took out a package, and opened it on the desk in front of Noonan. Noonan felt around with one finger in the pile of black sprays, picked up a bracelet, examined it from all sides and put it back.

–  Это все? – спросил он.

"This is all?"

–  Не несут, – виновато сказал Мосол.

"They don't bring any," Mosul said guiltily.

–  Не несут… – повторил Нунан.

"They don't bring any," Noonan repeated.

Он тщательно прицелился и изо всех сил пнул носком ботинка Мослу в голень. Мосол охнул, пригнулся было, чтобы схватиться за ушибленное место, но тут же снова выпрямился и вытянул руки по швам. Тогда Нунан вскочил, отшвырнул кресло, схватил Мосла за воротник сорочки и пошел на него, лягаясь, вращая глазами и шепча ругательства. Мосол, ахая и охая, задирая голову, как испуганная лошадь, пятился от него до тех пор, пока не рухнул на диван.

He aimed carefully and jabbed his toe with all his strength into Mosul's shin. Mosul grunted and bent over to grab the injured spot, but immediately straightened out and stood at attention. Then Noonan jumped up, grabbed Mosul by his collar and came at him, kicking, rolling his eyes, and whispering obscenities. Mosul, moaning and groaning, rearing his head like a frightened horse, backed away from him until he fell onto the couch.

–  На две стороны работаешь, стерва? – шипел Нунан прямо в его белые от ужаса глаза. – Стервятник в хабаре купается, а ты мне бусики в бумажечке подносишь?.. – Он развернулся и ударил Мосла по лицу, стараясь зацепить нос с болячкой. – В тюрьме сгною! В навозе у меня жить будешь… Сухари жрать будешь… Жалеть будешь, что на свет родился! – он снова с размаху ткнул кулаком в Болячку. – Откуда у Барбриджа хабар? Почему ему несут, а тебе нет? Кто несет? Почему я ничего не знаю? Ты на кого работаешь, свинья волосатая? Говори!

"Working both sides, eh? You son of a bitch." Noonan was hissing right into his terrified eyes. "Buzzard Burbridge is swimming in swag and you give me beads wrapped in paper?" He smacked him in the face, trying to hit the scab on his nose. "I'll ship you off to jail. You'll be living in manure, eating dry bread. You'll curse the day you were born!" He punched the sore nose one more time. "Where does Burbridge get the swag? Why do they bring it to him, and not to you? Who brings it? Why don't I know anything? Who are you working for, you filthy pig? Talk!"

Мосол беззвучно открывал и закрывал рот. Нунан отпустил его, вернулся в кресло и задрал ноги на стол.

Mosul soundlessly opened and shut his mouth. Noonan let go of him, returned to the chair, and put his feet up on the desk.

–  Ну? – сказал он.

Мосол с хлюпаньем втянул носом кровь и сказал:

–  Ей-богу, босс… Чего вы? Какой у Стервятника хабар? Нет у него никакого хабара. Нынче ни у кого хабара нету…

"Well?" he said. Mosul sniffled back the blood from his nose and said: "Honest, boss, what's the matter? What swag can Buzzard have? He doesn't have any. Nobody's got swag."

–  Ты что, спорить со мной будешь? – ласково спросил Нунан, снимая ноги со стола.

"What, are you going to argue with me?" Noonan asked gently, taking his feet off the desk.

–  Да нет, босс… Ей-богу… – заторопился Мосол. – Да провалиться мне! Какое там спорить! И в мыслях этого нету…

"No, no, boss, honest," Mosul hurried to say. "Me argue with you? I wouldn't dream of it."

–  Вышвырну я тебя, – мрачно произнес Нунан. – Работать не умеешь. На кой черт ты мне, такой-сякой, сдался? Я таких, как ты, на четвертак десяток наберу. Мне настоящий человек нужен при деле.

"I'm going to get rid of you," Noonan threatened. "You don't know how to work. What the hell do I need you for, you so-and-so? Guys like you are a dime a dozen. I need a real man for real work."

–  Погодите, босс, – рассудительно сказал Мосол, размазывая кровь по лицу. – Что это вы сразу, с налету?.. Давайте все-таки разберемся… – Он осторожно потрогал болячку кончиком пальца. – Хабара, говорите, много у Барбриджа? Не знаю. Извиняюсь, конечно, но это вам кто-то соврал. Ни у кого сейчас хабара нет. В Зону ведь одни сопляки ходят, так они же не возвращаются. Нет, босс, это вам кто-то врет…

"Hold on, boss," Mosul said reasonably, smearing blood all over his face. "Why do you attack me all of a sudden? Let's work this out." He touched his nose gingerly. "You say Burbridge has a lot of swag? I don't know, somebody's been lying to you. Nobody's got any swag now. After all, only punks go into the Zone now, and they're the only ones coming out. Nope, boss, someone's lied to you."

Нунан искоса следил за ним. Было похоже, что Мосол действительно ничего не знает. Да ему и не выгодно было лгать, на Стервятнике много не заработаешь.

Noonan was watching him covertly. It looked as if Mosul really didn't know a thing. It wouldn't have paid him to lie, anyway –– Buzzard Burbridge didn't pay very well.

–  Эти пикники – выгодное дело? – спросил он.

"These picnics, are they profitable?"

–  Пикники? Да не так чтобы очень. Лопатой не загребешь… Так ведь сейчас в городе выгодных дел не осталось…

"The picnics? I don't think so. You won't shovel in the money. But there aren't any profitable things left in town."

–  Где эти пикники устраиваются?

"Where are these picnics held?"

–  Устраиваются где? Так в разных местах. У Белой горы, на Горячих источниках бывают, на Радужных озерах…

"Where? You know, in different places. By White Mountain, at the Hot Springs, at Rainbow Lake."

–  А какая клиентура?

"Who are the customers?"

–  Клиентура какая? – Мосол шмыгнул носом, поморгал и сказал доверительно: – Если вы, босс, хотите сами за это дело взяться, я бы вам не советовал. Против Стервятника вам здесь не посветит.

"The customers?" Mosul sniffed, blinked, and spoke confidentially.

"If you're planning to get into the business yourself, boss, I wouldn't recommend it. You won't make much up against Buzzard."

–  Это почему же?

"Why not?"

–  У Стервятника клиентура: голубые каски – раз, – Мосол принялся загибать пальцы, – офицеры из комендатуры – два, туристы из «Метрополя», из «Белой лилии», из «Пришельца»… это три. Потом у него уже реклама поставлена, местные ребята тоже к нему ходят… Ей-богу, босс, не стоит с этим связываться. За девочек он нам платит не то чтобы богато…

"Buzzard's customers are the blue helmets, one." Mosul was ticking the points off on his fingers. "Officers from the command post, two. Tourists from the Metropole, the White Lily, and the Plaza, three. Then he's got good advertising. Even the locals go to him. Honest, boss, it's not worth getting mixed up in this business. He doesn't pay us that much for the girls, you know."

–  Местные тоже к нему ходят?

"The locals go to him, too?"

–  Молодежь, в основном.

"The young people, mostly."

–  Ну и что там, на пикниках, делается?

"Well, what happens on these picnics?"

–  Делается что? Едем туда на автобусах, так? Там уже палаточки, буфетик, музычка… Ну и каждый развлекается, как хочет. Офицеры больше с девочками, туристы прутся на Зону смотреть. Ежели у Горячих источников, то до Зоны там рукой подать, прямо за Серной расщелиной… Стервятник туда им лошадиных костей накидал, вот они и смотрят в бинокли…

"What happens? We go there on buses, see? And when we get there everything is set up –– tables, tents, music. And everyone lives it up. The officers usually go with the girls. The tourists go look at the Zone-if it's at the Hot Springs, the Zone is just a stone's throw away, on the other side of the Sulphur Gorge. Buzzard has thrown a lot of horse bones around there and they look at them through binoculars."

–  А местные?

"And the locals?"

–  Местные? Местным это, конечно, не интересно… Так, развлекаются, кто как умеет…

"The locals? Well, that doesn't interest the locals, of course. They amuse themselves in other ways."

–  А Барбридж?

"And Burbridge?"

–  Так, а что Барбридж? Как все, так и Барбридж…

"Burbridge? Burbridge … is like everybody else."

–  А ты?

"And you?"

–  А что я? Как все, так и я. Смотрю, чтобы девочек не обижали, и… это… ну, там… Ну, как все, в общем.

"Me? I'm like everybody else. I watch to see that the girls aren't hurt … and, well, like everybody else, basically."

–  И сколько это все продолжается?

"And how long does all this go on?"

–  Когда как. Когда трое суток, а когда и всю неделю.

"Depends. Three days, sometimes, sometimes a whole week."

–  И сколько это удовольствие стоит? – спросил Нунан, думая совсем о другом.

Мосол ответил что-то, Нунан его не слышал. Вот она, прореха, думал он. Несколько суток… несколько ночей. В этих условиях просто невозможно проследить за Барбриджем, даже если ты специально задался этой целью. И все-таки ничего не понятно. Он же безногий, а там расщелина… Нет, тут что-то не то…

"And how much does this pleasure trip cost?" Noonan asked, thinking about something else entirely. Mosul answered something, but Noonan didn't hear him. That's the ticket, Noonan thought. Several days, several nights. Under those conditions, it's simply impossible to keep an eye on Burbridge, even if you tried. But still he didn't understand. Burbridge was legless, and there was the gorge. No, there was something else there.

–  Кто из местных ездит постоянно?

"Which locals are steady customers?"

–  Из местных? Так я ж говорю, больше молодежь. Ну там Галеви, Ражба… Куренок Цапфа… этот Цмыг… Ну, Мальтиец бывает. Теплая компания. Они это дело называют «воскресная школа». Что, говорят, посетим «воскресную школу»? Они там в основном насчет пожилых туристок, неплохо зарабатывают. Прикатит какая-нибудь старуха из Европы…

"Locals? I told you, mostly the young ones. You know, Halevy, Rajba, Chicken Tsapfa, that Zmyg guy –– and the Maltese often goes. A cute little group. They call it Sunday school. Shall we go to Sunday school, they say. They concentrate on the old ladies, make pretty good money. Some old broad from Europe…."

–  «Воскресная школа», – повторил Нунан.

"Sunday school," Noonan repeated.

Какая-то странная мысль появилась вдруг у него. Школа. Он поднялся.

A strange thought came to him. School. He rose.

–  Ладно, – сказал он. – Бог с ними, с пикниками. Это не для нас. Но чтоб ты знал: у Стервятника есть хабар, а это уже наше дело, голубчик. Это мы просто так оставить не можем. Ищи, Мосол, ищи, а то выгоню я тебя к чертям собачьим. Откуда он берет хабар, кто ему доставляет, – выясни все и давай на двадцать процентов больше, чем он. Понял?

"All right," he said. "The hell with the picnics. That's not for us. But get it straight: Buzzard has swag, and that's our business, pal. Look for it, Mosul, look for it, or I'll throw you to the dogs. Where does he get it, who gives it to him? Find out and we'll give twenty percent more than he does. Got it?"

–  Понял, босс. – Мосол уже тоже стоял, руки по швам, на измазанной морде преданность.

"Got it, boss." Mosul was standing, too, at attention, loyalty on his blood-smeared face.

–  Да поворачивайся! Мозгами шевели, животное! – заорал вдруг Нунан и вышел.

"Move it! Use your brains, you animal!" Noonan shouted and left.

В холле у стойки он неспешно распил свой аперитив, побеседовал с Мадам насчет падения нравов, намекнул, что в ближайшем будущем намерен расширить заведение, и, понизив голос для значительности, посоветовался, как быть с Бенни, – стар становится мужик, слуха нет, реакция уже не та, не поспевает, как раньше… Было уже шесть часов, хотелось есть, а в мозгу все сверлила, все крутилась неожиданная мыслишка, ни с чем не сообразная и в то же время многое объясняющая. Впрочем, и так уже кое-что объяснилось, исчез с этого дела раздражающий и пугающий налет мистики, осталась только досада на себя, что раньше не подумал о такой возможности, но главное-то было не в этом, главное было в этой мыслишке, которая все крутилась и крутилась и не давала покоя.

Back at the bar he quickly drank his aperitif, had a chat with Madame about the decline in morality, hinted that he was planning to expand the operation, and lowering his voice for emphasis, asked for her advice on what to do about Benny-the old guy was getting old, he was deaf, his reaction time was off, and he didn't get along like he used to. It was six already and he was hungry. A thought was drilling through his brain, out of nowhere but at the same time explaining a lot. Actually, a lot had become clear by now anyway and the mystical aura that irritated and frightened him about this business was gone. All that was left was disappointment in himself because he had not thought of the possibility earlier. But the most important thing was the thought that kept floating in his head and giving him no peace.

Попрощавшись с Мадам и пожав руку Бенни, Нунан поехал прямиком в «Боржч». Вся беда в том, что мы не замечаем, как проходят годы, думал он. Плевать на годы, мы не замечаем, как все меняется. Мы знаем, что все меняется, нас с детства учат, что все меняется, мы много раз видели своими глазами, как все меняется, и в то же время мы совершенно не способны заметить тот момент, когда происходит изменение, или ищем изменение не там, где следовало бы. Вот уже появились новые сталкеры, оснащенные кибернетикой. Старый сталкер был грязным, угрюмым человеком, который со звериным упорством, миллиметр за миллиметром, полз на брюхе по Зоне, зарабатывая себе куш. Новый сталкер это франт при галстуке, инженер, сидит где-нибудь в километре от Зоны, в зубах сигаретка, возле локтя стакан с бодрящей смесью, сидит себе и смотрит за экранами. Джентльмен на жалование. Очень логичная картина. До того логичная, что все остальные возможности просто на ум не приходят. А ведь есть и другие возможности, «воскресная школа», например.

He said good-bye to Madame and shook Penny's hand, and headed straight for the Borscht. The whole trouble is that we don't notice the years slipping by, Noonan thought. The hell with the years, we don't notice everything changing. We know that everything changes, we're taught from childhood that everything changes, and we've seen everything change with our own eyes many a time, and yet we're totally incapable of recognizing the moment when the change comes or else we look for the change in the wrong place. There are new stalkers now, created by cybernetics. The old stalker was a dirty, sullen man who crawled inch by inch through the Zone on his belly with mulish stubbornness, gathering his nest egg. The new stalker was a dandy in a silk tie, an engineer sitting a mile or so away from the Zone, a cigarette in his mouth, a glass with a pleasant brew at his elbow, and all he does is sit and monitor some screens. A salaried gentleman. A very logical picture. So logical that any alternative just did not come to mind. But there were other possibilities –– the Sunday school, for one.

И вдруг, вроде бы ни с того ни с сего, он ощутил отчаяние. Все было бесполезно. Все было зря. Боже мой, подумал он, ведь ничего же у нас не получится! Не удержать, не остановить! Никаких сил не хватит удержать в горшке эту квашню, подумал он с ужасом. Не потому, что мы плохо работаем. И не потому, что они хитрее и ловчее нас. Просто мир у нас тут такой. И человек в этом нашем мире такой. Не было бы Посещения – было бы что-нибудь другое. Свинья грязи найдет…

And suddenly, from nowhere, a wave of despair engulfed him. It was all useless. Pointless. My God, he thought, we won't be able to do a thing! We won't have the power to contain this blight, he thought in horror. Not because we don't work well. And not because they're smarter and more clever either. It's just that that's the way the world is. And that's the way man is in this world. If there had never been the Visitation, there would have been something else. Pigs always find mud.

В «Боржче» было много света и очень вкусно пахло. «Боржч» тоже изменился, ни тебе танцев, ни тебе веселья. Гуталин теперь сюда не ходит, брезгует, и Рэдрик Шухарт, наверное, сунул сюда нос свой конопатый, покривился и ушел. Эрнест все еще в тюрьме, заправляет делами его старуха, дорвалась: солидная постоянная клиентура, весь институт сюда ходит обедать, да и старшие офицеры; уютные кабинки, готовят вкусно, берут недорого, пиво всегда свежее. Добрая старая харчевня.

The Borscht was lit up and gave off a delicious smell. The Borscht had changed, too. No more dancing, no more fun. Gutalin didn't go there any more, he was turned off by it, and Redrick Schuhart probably had stuck his nose in, made a face, and left. Ernest was still in stir and his old lady finally got to run the place. She built up a solid steady clientele; the entire institute lunched there, including the senior officers. The booths were cozy, the food good, the prices reasonable, and the beer bubbly. A good old-fashioned pub.

В одной из кабинок Нунан увидел Валентина Пильмана. Лауреат сидел за чашечкой кофе и читал сложенный пополам журнал. Нунан подошел.

Noonan saw Valentine Pilman in one of the booths. The laureate was drinking coffee and reading a magazine he had folded in half. Noonan approached him.

–  Разрешите соседствовать? – спросил он.

"May I join you?"

Валентин поднял на него черные окуляры.

Valentine turned his dark glasses on him.

–  А, – сказал он. – Прошу.

"Ah," he said. "Please do."

–  Сейчас, только руки помою, – сказал Нунан, вспомнив вдруг болячку.

"Just a second, I'll wash up first." He had remembered Mosul's nose.

Здесь его хорошо знали. Когда он вернулся и сел напротив Валентина, на столе уже стояла маленькая жаровня с дымящимся шураско и высокая кружка пива не холодного и не теплого, – как он любил. Валентин отложил журнал и пригубил кофе.

He was well known there. When he got back to Valentine's booth, there was a plate of steaming sausages and a mug of beer –– not cold and not warm, just the way he liked it –– on the table. Valentine put down the magazine and took a sip of coffee.

–  Слушайте, Валентин, – сказал Нунан, отрезая кусочек мяса. – Как вы думаете, чем все это кончится?

"Listen, Valentine," Noonan said, cutting the meat. "What do you think, how will all this end?"

–  Вы о чем?

"What?"

–  Посещение, Зоны, сталкеры, военно-промышленные комплексы, вся эта куча… Чем все это может кончиться?

Валентин долго смотрел на него слепыми черными стеклами. Потом он закурил сигарету и сказал:

"The Visitation. The Zones, the stalkers, the military-industrial complexes –– the whole lot. How can it all end?" Valentine looked at him for a long time with his blind black lenses.

–  Для кого? Конкретизируйте.

"For whom? Be specific."

–  Ну, скажем, для нашей части планеты.

"Well, say for our part of the planet."

–  Это зависит от того, повезет нам или нет, – сказал Валентин. – Мы теперь знаем, что для нашей части планеты Посещение прошло, в общем, бесследно. Конечно, не исключено, что, таская наугад каштаны из этого огня, мы в конце концов вытащим что-нибудь такое, из-за чего жизнь не только у нас, но и на всей планете станет просто невозможной. Это будет невезенье. Однако, согласитесь, это всегда грозило человечеству. – Он разогнал дым сигареты ладонью и усмехнулся. – Я, видите ли, давно уже отвык рассуждать о человечестве в целом. Человечество в целом слишком стационарная система, ее ничем не проймешь.

"That depends on whether we have luck or not. We now know that in our part of the planet the Visitation left no aftereffects, for the most part. That does not rule out, of course, the possibility that in pulling all these chestnuts out of the fire, we may pull out some thing that will make life impossible not only for us, but for the entire planet. That would be bad luck. But, you must admit, such a threat always hovers over mankind." He chuckled. "You see, I've long lost the habit of talking about mankind in general. Humanity as a whole is too fixed a system, there's no changing it."

–  Вы так думаете? – разочарованно произнес Нунан. – Что ж, может быть и так…

"You think so? Maybe, you're right, who knows?"

–  Скажите по чести, Ричард, – явно развлекаясь, сказал Валентин. – Вот для вас, дельца, что изменилось с Посещением? Вот вы узнали, что во Вселенной есть еще по крайней мере один разум помимо человеческого. Ну и что?

"Be honest, Richard," Valentine said, obviously enjoying himself.

"What has the Visitation changed in your life? You're a business-man. Now you know there is at least one other rational creature in the Universe besides man. So what?"

–  Да как вам сказать? – промямлил Нунан. Он уже жалел, что затеял этот разговор. Не о чем здесь было разговаривать. – Что для меня изменилось?.. Например, вот уже много лет я ощущаю некоторое неудобство, неуютность какую-то. Хорошо, они пришли и сразу ушли. А если они придут снова и им взбредет в голову остаться? Для меня, для дельца, это, знаете ли, не праздный вопрос: кто они, как они живут, что им нужно?.. В самом примитивном варианте я вынужден думать, как мне изменить производство. Я должен быть готов. А если я вообще окажусь ненужным в их системе? – он оживился. – А если мы все окажемся ненужными? Слушайте, Валентин, раз уж к слову пришлось, существуют какие-нибудь ответы на эти вопросы? Кто они, что им было нужно, вернутся или нет?..

"What can I say?" Noonan was mumbling. He was sorry that he had ever started the conversation. There was nothing to talk about.

"What has changed for me? Well, for several years now I've been feeling uneasy, insecure. All right. So they came and left right away. And what if they come again and decide to stay? As a businessman, I have to take these questions seriously: who are they, how do they live, what do they need? On the most basic level I have to think how to change my product. I have to be ready. And what if I turn out to be completely superfluous in their system?" He livened up. "What if we are superfluous? Listen, Valentine, since we're talking about it, are there any answers to these questions? Who are they, what did they want, will they return?"

–  Ответы существуют, – сказал Валентин, усмехаясь. – Их даже очень много, выбирайте любой.

"There are answers," Valentine said, smiling. "Lots of them, take your pick."

–  А сами вы что считаете?

"And what do you think yourself?"

–  Откровенно говоря, я никогда не позволял себе размышлять об этом серьезно. Для меня Посещение – это прежде всего уникальное событие, чреватое возможностью перепрыгнуть сразу через несколько ступенек в процессе познания. Что-то вроде путешествия в будущее технологии. Н-ну, как если бы в лабораторию к Исааку Ньютону попал современный квантовый генератор…

"To tell the truth, I never permitted myself the luxury of thinking about it seriously. For me the Visitation is primarily a unique event that allows us to skip several steps in the process of cognition. Like a trip into the future of technology. Like a quantum generator ending up in Isaac Newton's laboratory."

–  Ньютон бы ничего не понял.

"Newton wouldn't have understood a thing."

–  Напрасно вы так думаете! Ньютон был очень проницательный человек.

"You're wrong. Newton was a very perspicacious man."

–  Да? Ну ладно, бог с ним, с Ньютоном. А как вы все-таки толкуете Посещение? Пусть даже несерьезно…

"Really? Well, who cares about him anyway. What do you think about the Visitation? You can answer unseriously."

–  Хорошо, я вам скажу. Только я должен предупредить вас, Ричард, что ваш вопрос находится в компетенции псевдонауки под названием ксенология. Ксенология – это некая неестественная помесь научной фантастики с формальной логикой. Основой ее метода является порочный прием – навязывание инопланетному разуму человеческой психологии.

"All right, I'll tell you. But I must warn you that your question, Richard, comes under the heading of xenology. Xenology: an unnatural mixture of science fiction and formal logic. It's based on the false premise that human psychology is applicable to extraterrestrial intelligent beings."

–  Почему порочный? – сказал Нунан.

"Why is that false?" Noonan asked.

–  А потому, что биологи в свое время уже обожглись, когда пытались перенести психологию человека на животных. Земных животных, заметьте.

"Because biologists have already been burned trying to use human psychology on animals. Earth animals, at that."

–  Позвольте, – сказал Нунан. – Это совсем другое дело. Ведь мы говорим о психологии разумных существ

"Forgive me, but that's an entirely different matter. We're talking about the psychology of rational beings."

–  Да. И все было бы очень хорошо, если бы мы знали, что такое разум.

"Yes. And everything would be fine if we only knew what reason was.

–  А разве мы не знаем? – удивился Нунан.

"Don't we know?" Noonan was surprised.

–  Представьте себе, нет. Обычно исходят из очень плоского определения: разум есть такое свойство человека, которое отличает его деятельность от деятельности животных. Этакая, знаете ли, попытка отграничить хозяина от пса, который якобы все понимает, только сказать не может. Впрочем, из этого плоского определения вытекают более остроумные. Они базируются на горестных наблюдениях за упомянутой деятельностью человека. Например: разум есть способность живого существа совершать нецелесообразные или неестественные поступки.

"Believe it or not, we don't. Usually a trivial definition is used: reason is that part of man's activity that distinguishes him from the animals. You know, an attempt to distinguish the owner from the dog who understands everything but just can't speak. Actually, this trivial definition gives rise to rather more ingenious ones. Based on bitter observation of the above-mentioned human activities. For example: reason is the ability of a living creature to perform unreasonable or unnatural acts."

–  Да, это про нас, про меня, про таких, как я, – горестно согласился Нунан.

"Yes, that's about us, about me, and those like me," Noonan agreed bitterly.

–  К сожалению. Или, скажем, определение-гипотеза. Разум есть сложный инстинкт, не успевший еще сформироваться. Имеется в виду, что инстинктивная деятельность всегда целесообразна и естественна. Пройдет миллион лет, инстинкт сформируется, и мы перестанем совершать ошибки, которые, вероятно, являются неотъемлемым свойством разума. И тогда, если во Вселенной что-нибудь изменится, мы благополучно вымрем, – опять же именно потому, что разучились совершать ошибки, то есть пробовать разные, не предусмотренные жесткой программой варианты.

"Unfortunately. Or how about this hypothetical definition. Reason is a complex type of instinct that has not yet formed completely. This implies that instinctual behavior is always purposeful and natural. A million years from now our instinct will have matured and we will stop making the mistakes that are probably integral to reason. And then, if something should change in the universe, we will all become extinct –– precisely because we will have forgotten how to make mistakes, that is, to try various approaches not stipulated by an inflexible program of permitted alternatives."

–  Как-то это все у вас получается… унизительно.

"Somehow you make it all sound demeaning."

–  Пожалуйста, тогда еще одно определение, очень возвышенное и благородное. Разум есть способность использовать силы окружающего мира без разрушения этого мира.

Нунан сморщился и замотал головой.

"All right, how about another definition –– a very lofty and noble one. Reason is the ability to use the forces of the environment without destroying that environment." Noonan grimaced and shook his head.

–  Нет, – сказал он. – Это не про нас… Ну а как насчет того, что человек, в отличие от животных, существо, испытывающее непреодолимую потребность в знаниях? Я где-то об этом читал.

"No, that's not about us. How about this: 'man, as opposed to animals, is a creature with an undefinable need for knowledge'? I read that somewhere."

–  Я тоже, – сказал Валентин. – Но вся беда в том, что человек, во всяком случае, массовый человек, тот, которого вы имеете в виду, когда говорите «про нас» или «не про нас», – с легкостью преодолевает эту свою потребность в знаниях. По-моему, такой потребности и вовсе нет. Есть потребность понять, а для этого знаний не надо. Гипотеза о боге, например, дает ни с чем не сравнимую возможность абсолютно все понять, абсолютно ничего не узнавая… Дайте человеку крайне упрощенную систему мира и толкуйте всякое событие на базе этой упрощенной модели. Такой подход не требует никаких знаний. Несколько заученных формул плюс так называемая интуиция, так называемая практическая сметка и так называемый здравый смысл.

"So have I," said Valentine. "But the whole problem with that is that the average man –– the one you have in mind when you talk about 'us' and 'not us' –– very easily manages to overcome this need for knowledge. I don't believe that need even exists. There is a need to understand, and you don't need knowledge for that. The hypothesis of God, for instance, gives an incomparably absolute opportunity to understand everything and know absolutely nothing. Give man an extremely simplified system of the world and explain every phenomenon away on the basis of that system. An approach like that doesn't require any knowledge. Just a few memorized formulas pins so-called intuition and so-called common sense."

–  Погодите, – сказал Нунан. Он допил пиво и со стуком поставил пустую кружку на стол. – Не отвлекайтесь. Давайте все-таки так. Человек встретился с инопланетным существом. Как они узнают друг о друге, что они оба разумны?

"Hold on," Noonan said. He finished his beer and set the mug noisily on the table. "Don't get off the track. Let's get back to the subject on hand. Man meets an extraterrestrial creature. How do they find out that they are both rational creatures?"

–  Представления не имею, – сказал Валентин веселясь. – Все, что я читал по этому поводу, сводится к порочному кругу. Если они способны к контакту, значит, они разумны. И наоборот: если они разумны, они способны к контакту. И вообще: если инопланетное существо имеет честь обладать психологией человека, то оно разумно. Вот так.

"I haven't the slightest idea," Valentine said with great pleasure.

"Everything I've read on the subject comes down to a vicious circle. If they are capable of making contact, then they are rational. And vice versa; if they are rational, they are capable of contact. And in general: if an extraterrestrial creature has the honor of possessing human psychology, then it is rational. Like that."

–  Вот тебе и на, – сказал Нунан. – А я-то думал, что у вас все уже разложено по полочкам…

"There you go. And I thought you boys had it all laid out in neat cubbyholes."

–  Разложить по полочкам и обезьяна может, – заметил Валентин.

"A monkey can put things into cubbyholes," Valentine replied.

–  Нет, погодите, – сказал Нунан. Почему-то он чувствовал себя обманутым. – Но если вы таких простых вещей не знаете… Ладно, бог с ним, с разумом. Видно, здесь сам черт ногу сломит. Но насчет Посещения? Что вы все-таки думаете насчет Посещения?

"No, wait a minute." For some reason, Noonan felt cheated. "If you don't know simple things like that…. All right, the hell with reason. Obviously, it's a real quagmire. OK. But what about the Visitation? What do you think about the Visitation?"

–  Пожалуйста, – сказал Валентин. – Представьте себе пикник…

"My pleasure. Imagine a picnic."

Нунан вздрогнул.

Noonan shuddered.

–  Как вы сказали?

"What did you say?"

–  Пикник. Представьте себе: лес, проселок, лужайка. С проселка на лужайку съезжает машина, из машины выгружаются молодые люди, бутылки, корзины с провизией, девушки, транзисторы, фото– и киноаппараты… Разжигается костер, ставятся палатки, включается музыка. А утром они уезжают. Звери, птицы и насекомые, которые всю ночь с ужасом наблюдали происходящее, выползают из своих убежищ. И что же они видят? На траву понатекло автола, пролит бензин, разбросаны негодные свечи и масляные фильтры. Валяется ветошь, перегоревшие лампочки, кто-то обронил разводной ключ. От протекторов осталась грязь, налипшая на каком-то неведомом болоте… ну и, сами понимаете, следы костра, огрызки яблок, конфетные обертки, консервные банки, пустые бутылки, чей-то носовой платок, чей-то перочинный нож, старые, драные газеты, монетки, увядшие цветы с других полян…

"A picnic. Picture a forest, a country road, a meadow. A car drives off the country road into the meadow, a group of young people get out of the car carrying bottles, baskets of food, transistor radios, and cameras. They light Fires, pitch tents, turn on the music. In the morning they leave. The animals, birds, and insects that watched in horror through the long night creep out from their hiding places. And what do they see? Gas and oil spilled on the grass. Old spark plugs and old filters strewn around. Rags, burnt-out bulbs, and a monkey wrench left behind. Oil slicks on the pond. And of course, the usual mess –– apple cores, candy wrappers, charred remains of the campfire, cans, bottles, somebody's handkerchief, somebody's penknife, torn newspapers, coins, faded Bowers picked in another meadow."

–  Я понял, – сказал Нунан. – Пикник на обочине.

"I see. A roadside picnic."

–  Именно. Пикник на обочине какой-то космической дороги. А вы меня спрашиваете: вернутся они или нет?

"Precisely. A roadside picnic, on some road in the cosmos. And you ask if they will come back."

–  Дайте-ка мне закурить, – сказал Нунан. – Черт бы побрал вашу псевдонауку! Как-то я все это не так себе представлял.

"Let me have a smoke. Goddamn this pseudoscience! Somehow I imagined it all differently."

–  Это ваше право, – заметил Валентин.

"That's your right."

–  Значит, что же, они нас даже и не заметили?

"So does that mean they never even noticed us?"

–  Почему?

"Why?"

–  Ну, во всяком случае, не обратили на нас внимания…

"Well, anyway, didn't pay any attention to us?"

–  Знаете, я бы на вашем месте не огорчался, – посоветовал Валентин.

"You know, I wouldn't be upset if I were you."

Нунан затянулся, закашлялся, бросил сигарету.

Noonan inhaled, coughed, and threw away the cigarette.

–  Все равно, – сказал он упрямо. – Не может быть… Черт бы вас, ученых, подрал! Откуда это у вас такое пренебрежение к человеку? Что вы его все время стремитесь принизить?..

"I don't care," he said stubbornly. "It can't be. Damn you scientists! Where do you get your contempt for man? Why are you always trying to put mankind down?"

–  Подождите, – сказал Валентин. – Послушайте. «Вы спросите меня: чем велик человек? – процитировал он. – Что создал вторую природу? Что привел в движение силы, почти космические? Что в ничтожные сроки завладел планетой и прорубил окно во Вселенную? Нет! Тем, что, несмотря на все это, уцелел и намерен уцелеть и далее».

"Wait a minute," Valentine said. "Listen: 'You ask me what makes man great?'" he quoted. "'That he re-created nature? That he has harnessed cosmic forces? That in a brief time he conquered the planet and opened a window on the universe? No! That, despite all this, he has survived and intends to survive in the future.'"

Наступило молчание. Нунан думал.

There was a silence. Noonan was thinking.

–  Может быть… – сказал он неуверенно. – Конечно, если с этой точки зрения…

–  Да вы не огорчайтесь, – благодушно сказал Валентин. – Пикник – это ведь только моя гипотеза. И даже не гипотеза, собственно, а так, картинка… Так называемые серьезные ксенологи пытаются обосновать гораздо более солидные и льстящие человеческому самолюбию версии. Например, что никакого Посещения не было, что Посещение еще только будет. Некий высокий разум забросил к нам на Землю контейнеры с образцами своей материальной культуры. Ожидается, что мы изучим эти образцы, совершим технологический скачок и сумеем послать ответный сигнал, который и будет означать реальную готовность к контакту. Как вам это?

"Don't get depressed," Valentine said kindly. "The picnic is my own theory. And not even a theory –– just a picture. The serious xenologists are working on much more solid and flattering versions for human vanity. For example, that there has been no Visitation yet, that it is to come. A highly rational culture threw containers with artifacts of its civilization onto Earth. They expect us to study the artifacts, make a giant technological leap, and send a signal in response that will show we are ready for contact. How do you like that one?"

–  Это уже значительно лучше, – сказал Нунан. – Я вижу, среди ученых тоже попадаются порядочные люди.

"That's much better," Noonan said. "I see that there are decent people among scientists after all."

–  Или вот. Посещение имело место на самом деле, но оно отнюдь не окончилось. Фактически мы сейчас находимся в состоянии контакта, только не подозреваем об этом. Пришельцы угнездились в Зонах и тщательно нас изучают, одновременно подготавливая к «жестоким чудесам грядущего».

"Here's another one. The Visitation has taken place, but it is not over by a long shot. We are in contact even as we speak, but we are riot aware of it. The visitors are living in the Zones and carefully observing us and simultaneously preparing us for the 'cruel wonders of the future.' "

–  Вот это я понимаю! – сказал Нунан. – По крайней мере тогда понятно, что это за таинственная возня происходит в развалинах завода. Между прочим, ваш пикник эту возню не объясняет.

"Now that I can understand! At least that explains the mysterious activity in the ruins of the factory. By the way, your picnic doesn't explain it."

–  Почему же не объясняет? – возразил Валентин. – Могла ведь какая-нибудь девчушка забыть на лужайке любимого заводного медвежонка…

"Why doesn't it? One of the girls could have forgotten her favorite wind-up teddy bear on the meadow."

–  Ну, это вы бросьте, – решительно сказал Нунан. – Ничего себе медвежонок: земля трясется… Впрочем, конечно, может быть и медвежонок. Пиво будете? Розалия! Два пива господам ксенологам!.. А все-таки приятно с вами побеседовать, – сказал он Валентину. – Этакое прочищение мозгов, словно английской соли насыпали под черепушку. А то вот работаешь-работаешь, а зачем, для чего, что будет, что случится, чем сердце успокоится…

"Just skip it. That's some teddy bear. The earth around it is shaking! On the other hand, maybe it is somebody's teddy. How about a beer? Rosalie! Two beers for the xenologists! You know, it really is nice chatting with you," he said to Valentine. "Cleaning out the old brains, like pouring Epsom salts under my skull. You know, you work and work, and lose sight of why, and what will happen, and how you'll soothe your savage breast."

Принесли пива. Нунан отхлебнул, глядя поверх пены, как Валентин с выражением брезгливого сомнения рассматривает свою кружку.

The beer came. Noonan took a sip, watching over the head of foam as Valentine examined his mug with a look of distaste.

–  Что, не нравится? – спросил он, облизывая губы.

"You don't like it?"

–  Да я, собственно, не пью, – нерешительно сказал Валентин.

"I usually don't drink," Valentine said hesitantly.

–  Ну да? – поразился Нунан.

"Really?"

–  Черт возьми! – сказал Валентин и решительно отодвинул кружку. – Закажите мне лучше коньяку, раз так, – сказал он.

"The hell with it!" Valentine moved the mug of beer away from him. "Why don't you order me a cognac in that case."

–  Розалия! – немедленно рявкнул вконец развеселившийся Нунан.

"Rosalie!" Noonan called out, finally cheering up.

Когда принесли коньяк, он сказал:

The cognac arrived. Noonan spoke.

–  И все-таки так нельзя. Я уж не говорю про ваш пикник, это вообще свинство, – но если даже принять версию, что это, скажем, прелюдия к контакту, все равно нехорошо. Я понимаю – «браслеты», «пустышки»… Но «ведьмин студень» зачем? «Комариные плеши», пух этот отвратительный…

"But you really shouldn't go on like that. I'm not talking about your picnic –– that's too much –– but even if we accept the version that this is a prelude to contact, I still don't like it. I can understand the bracelets and the empties. But why the witches' jelly? The mosquito mange spots and that disgusting fluff?"

–  Простите, – сказал Валентин, выбирая ломтик лимона. – Я не совсем понимаю вашу терминологию. Какие, простите, плеши?

"Excuse me," Valentine said, taking a slice of lemon. "I don't quite understand your terminology. What mange?"

Нунан засмеялся.

Noonan laughed.

–  Это фольклор, – пояснил он. – Рабочий жаргон сталкеров. «Комариные плеши» – это области повышенной гравитации.

"That's folklore. Stalkers' slang. Shop talk. The mosquito mange spots are areas of heightened gravitation."

–  А, гравиконцентраты… Направленная гравитация. Вот об этом я бы поговорил с удовольствием, но вы ничего не поймете.

"Ah. Graviconcentrates. Directed gravity. That's something would enjoy talking about for a couple of hours, but you wouldn't understand a thing."

–  Почему же это я ничего не пойму? Я все-таки инженер…

"Why wouldn't I? I'm an engineer, you know.'

–  Потому что я сам не понимаю, – сказал Валентин. – У меня есть системы уравнений, но как их истолковать, я представления не имею… А «ведьмин студень» – это, вероятно, коллоидный газ?

"Because I don't understand it myself. I have systems of equations, but no way to interpret them. Witches' jelly, is that colloidal gas?"

–  Он самый. Слыхали о катастрофе в Карригановских лабораториях?

"The very same. Did you hear about the catastrophe at the Currigan labs?"

–  Слыхал кое-что, – неохотно отозвался Валентин.

"I heard something about it."

–  Эти идиоты поместили фарфоровый контейнер со студнем в специальную камеру, предельно изолированную… То есть это они думали, что камера предельно изолирована… А когда они открыли контейнер манипуляторами, студень прошел через металл и пластик, как вода через промокашку, вырвался наружу, и все, с чем он соприкасался, превращалось опять же в студень. Погибло тридцать пять человек, больше ста изувечено, а все здание лаборатории приведено в полную негодность. Вы там бывали когда-нибудь? Великолепное сооружение! А теперь студень стек в подвалы и нижние этажи… Вот вам и прелюдия к контакту.

"Those idiots put a porcelain container with the jelly into a special room, highly insulated and isolated. That is, they thought it was isolated. And when they opened the container with manipulators the jelly went through metal and plastic, like water through a sieve, and outside. And everything it touched also turned into jelly. Thirty-five people were killed, more than a hundred were crippled, and the entire building was destroyed. Did you ever go there? Marvelously equipped place! And now the jelly has seeped down into the basement and the lower Boors. Some prelude to contact."

Валентин весь сморщился.

Valentine made a face.

–  Да, я знаю все это, – сказал он. – Однако согласитесь, Ричард, пришельцы здесь ни при чем. Откуда они могли знать о существовании у нас военно-промышленных комплексов?

"Yes, I know all that. But you must agree, Richard, that the visitors had nothing to do with it. How could they have known about the existence of our military-industrial complexes?"

–  А следовало бы знать! – назидательно ответил Нунан.

"They should have known," Noonan insisted.

–  Они сказали бы вам на это: следовало бы давным-давно уничтожить военнопромышленные комплексы.

"Their answer to that would be that the military-industrial complexes should have been done away with a long time ago."

–  И то верно, – согласился Нунан. – Вот бы они и занялись, раз такие могучие.

"That's for sure. That's what they should have taken care of, if they're so powerful."

–  То есть вы предлагаете вмешательство во внутренние дела человечества?

"You mean you're suggesting interference in the internal affairs of the human race?"

–  Гм, – сказал Нунан. – Так мы, конечно, можем зайти очень далеко. Не будем об этом. Вернемся лучше к началу разговора. Чем же все это кончится? Ну вот, например, вы, ученые. Надеетесь вы получить из Зоны что-нибудь фундаментальное, что-нибудь такое, что действительно способно перевернуть науку, технологию, образ жизни?..

"Hmmm," Noonan said. "I guess we're going too far. Let's drop it. Instead, let's go back to the beginning of our discussion. How will it all end? Well, look at you, for instance, you're a scientist. Are you hoping for something fundamental to come out of the Zone, something that will alter science, technology, our way of life?"

Валентин пожал плечами.

Valentine shrugged.

–  Вы обращаетесь не по адресу, Ричард. Я не люблю фантазировать впустую. Когда речь идет о таких серьезных вещах, я предпочитаю осторожный скепсис. Если исходить из того, что мы уже получили, впереди целый спектр возможностей, и ничего определенного сказать нельзя.

"You're barking up the wrong tree, Richard. I don't like to indulge in empty fantasizing. When the subject is something serious, I prefer to revert to healthy careful skepticism. Based on what we've already received, a whole range of possibilities is raised, and I can say nothing specific about it."

–  Ну хорошо, попробуем с другого конца. Что вы, по вашему мнению, уже получили?

"All right, let's try another approach. What do you think you've already received?''

–  Как это ни забавно, довольно мало. Мы обнаружили много чудес. В некоторых случаях мы научились даже использовать эти чудеса для своих нужд. Мы даже привыкли к ним… Обезьяна нажимает красную кнопку – получает банан, нажимает белую – апельсин, но как раздобыть бананы и апельсины без кнопок, она не знает. И какое отношение имеют кнопки к бананам и апельсинам, она не понимает. Возьмем, скажем, «этаки». Мы научились ими пользоваться. Мы открыли даже условия, при которых они размножаются делением. Но мы до сих пор не сумели сделать ни одного этака, не понимаем, как они устроены, и, судя по всему, разберемся во всем этом не скоро… Я бы сказал так. Есть объекты, которым мы нашли применение. Мы используем их, хотя почти наверняка не так, как их используют пришельцы. Я совершенно уверен, что в подавляющем большинстве случаев мы забиваем микроскопами гвозди. Но все-таки кое-что мы применяем: «этаки», «браслеты», стимулирующие жизненные процессы… различные типы квазибиологических масс, которые произвели такой переворот в медицине… Мы получили новые транквилизаторы, новые типы минеральных удобрений, переворот в агрономии… В общем, что я вам перечисляю! Вы знаете все это не хуже меня, браслетик, я вижу, сами носите… Назовем эту группу объектов полезными. Можно сказать, что в какой-то степени человечество ими облагодетельствовано, хотя никогда не следует забывать, что в нашем эвклидовом мире всякая палка имеет два конца…

"You'll find this amusing –– very little. We've unearthed many miracles. In a few cases, we've even learned how to use these miracles for our own needs. A monkey pushes a red button and gets a banana, pushes a white button and gets an orange, but it doesn't know how to get bananas and oranges without the buttons. And it doesn't understand what relationship the buttons have to the fruit. Take the so-so's, for example. We've learned how to use them. We've even learned the circumstances under which they multiply through a process similar to cell division. But we still haven't been able to make a single so-so. We don't know how they work, and judging by present evidence, it will be a long time before we will."

"I would put it this way. There are objects for which we have found uses. We use them, but almost certainly not the way the visitors use them. I am positive that in the vast majority of cases we are hammering nails with microscopes. But at least we're using some things –– the so-so's, and the bracelets to stimulate life processes. And the various types of quasibiological masses, which have created a revolution in medicine. We have received new tranquilizers, new types of mineral fertilizers, a revolution in agriculture. But why am I giving you a list! You know this at ]east as well as I –– I notice you wear a bracelet. Let's call this group of objects beneficial. It can be said that mankind has benefited from them in some degree, even though it should never be forgotten that in our Euclidean world every stick has two ends."

–  Нежелательные применения? – вставил Нунан.

"Undesirable applications?"

–  Вот именно. Скажем, применение этаков в военной промышленности… Я не об этом. Действие каждого полезного объекта нами более или менее изучено, более или менее объяснено. Сейчас остановка за технологией, но лет через пятьдесят мы сами научимся изготавливать эти королевские печати и тогда вволю будем колоть ими орехи. Сложнее обстоит дело с другой группой объектов, сложнее именно потому, что никакого применения они у нас не находят, а свойства их в рамках наших нынешних представлений решительно необъяснимы. Например, магнитные ловушки разных типов. Мы понимаем, что это магнитная ловушка, Панов это очень остроумно доказал. Но мы не понимаем, где источник такого мощного магнитного поля, в чем причина его сверхустойчивости… ничего не понимаем. Мы можем только строить фантастические гипотезы относительно таких свойств пространства, о которых раньше даже не подозревали. Или К-23… Как вы их называете, эти черные красивые шарики, которые идут на украшения?

"Precisely. Say the use of so-so's in the defense industry. But that's not what I'm talking about. The action of every beneficial object has been more or less studied and more or less explained. Our technology is holding us up In fifty years or so we'll know how to make them ourselves and then we can crack nuts to our hearts' content. It's more complicated with the other group of objects –– more complicated because we have found no application for them, and their qualities within the framework of our present concepts are definitely not understandable. For instance, the magnetic traps. We know that they're magnetic traps, Panov has proven it very wittily. But we don't know the source of such a powerful magnetic Field and what causes their superstability. We don't understand a thing about them. We can only weave fantastic theories about properties of space that we never suspected before. Or the K-23. What do you call it? The pretty black beads that are used for jewelry?"

–  «Черные брызги», – сказал Нунан.

"Black sprays."

–  Вот-вот, «черные брызги»… Хорошее название… Ну, вы знаете про их свойства. Если пустить луч света в такой шарик, то свет выйдет из него с задержкой, причем эта задержка зависит от веса шарика, от размера, еще от некоторых параметров, и частота выходящего света всегда меньше частоты входящего… Что это такое? Почему? Есть безумная идея, будто эти ваши «черные брызги» – суть гигантские области пространства, обладающего иными свойствами, нежели наше, и принявшего такую свернутую форму под воздействием нашего пространства… – Валентин вытащил сигарету и закурил. – Короче говоря, объекты этой группы для нынешней человеческой практики совершенно бесполезны, хотя с чисто научной точки зрения они имеют фундаментальное значение. Это свалившиеся с неба ответы на вопросы, которые мы еще не умеем задать. Упомянутый выше сэр Исаак, может быть, и не разобрался бы в лазере, но он во всяком случае понял бы, что такая вещь возможна, и это очень сильно повлияло бы на его научное мировоззрение. Я не буду вдаваться в подробности, но существование таких объектов, как магнитные ловушки, К-23, «белое кольцо», разом зачеркнуло целое поле недавно процветавших теорий и вызвало к жизни совершенно новые идеи. А ведь есть еще третья группа…

"That's it, the black sprays. That's a good name. Well, you know their properties. If you shine a ray of light into one of those beads, the transmission of the light is delayed and the delay depends on the bead's weight, size, and several other parameters. And the unit of light coming out is always smaller than the one entering. What is this? Why? There is a wild theory that the black sprays are gigantic expanses of space with properties different from those of our space and that they became curled up under the influence of our space." Valentine sighed deeply. "In short, the objects in this group have absolutely no applications to human life today. Even though from a purely scientific point of view they are of fundamental importance. They are answers that have fallen from heaven to questions that we still can't pose. Perhaps Sir Isaac wouldn't have figured out lasers, but he would at least have understood that such a thing is possible, and that would have influenced his scientific outlook greatly. I won't go into detail, but the existence of such objects as the magnetic traps, the K-23, and the white ring has invalidated most of our recently developed theories and has brought forth completely new ideas. And there is still a third group."

–  Да, – сказал Нунан. – «ведьмин студень» и прочие прелести…

"Yes," Noonan said. "The witches' jelly and other goodies."

–  Нет-нет. Все это следует отнести либо к первой, либо ко второй группе. Я имею в виду объекты, о которых мы ничего не знаем или знаем только понаслышке, которые мы никогда не держали в руках. То, что уволокли у нас из-под носа сталкеры, – продали неизвестно кому, припрятали. То, о чем они молчат. Легенды и полулегенды: «машина желаний», «бродяга Дик», «веселые призраки»…

"No, no. Those fall either into the first or second category. I'm talking about objects that we know nothing about or have only hearsay information. The things that the stalkers stole from under our noses and sold to God knows who, or have hidden. The things that they don't talk about. The things that have become legends or semi-legends. The wish machine, Dick the Tramp, and the jolly ghosts."

–  Минуточку, минуточку, – сказал Нунан. – Это еще что такое? «Машина желаний» – понимаю…

"Wait a minute! What are those things? I can figure out the wish machine, but. . . ."

Валентин засмеялся.

Valentine laughed.

–  Видите, у нас тоже есть свой рабочий жаргон. «Бродяга Дик» – это тот самый гипотетический заводной медвежонок, который бесчинствует в развалинах завода. А «веселые призраки» – это некая опасная турбуленция, имеющая место в некоторых районах Зоны.

"You see, we have our own shop talk, too. Dick the Tramp –– that's the hypothetical wind-up teddy bear wreaking havoc in the old plant. And the jolly ghost is a type of dangerous turbulence that occurs in some parts of the Zone."

–  Первый раз слышу, – сказал Нунан.

"First I've heard of it."

–  Вы понимаете, Ричард, – сказал Валентин, – мы ковыряемся в Зоне два десятка лет, но мы не знаем и тысячной доли того, что она содержит. А если уж говорить о воздействии Зоны на человека… Вот, кстати, тут нам придется ввести в классификацию еще одну, четвертую группу. Уже не объектов, а воздействий. Эта группа изучена безобразно плохо, хотя фактов накопилось, на мой взгляд, более чем достаточно. И вы знаете, Ричард, меня иногда мороз продирает по коже, когда я думаю об этих фактах.

"You understand, Richard, that we've been digging around in the Zone for twenty years but we don't even know a thousandth of what it contains. And if you want to talk of the Zone's effect on man. … By the way, it looks as though we'll have to add another category, the fourth group. Not of objects, but of effects. This group has been shamefully neglected, even though as far as I'm concerned, there are more than enough facts for research. And you know, sometimes my skin crawls, Richard, when I think about those facts."

–  Живые покойники… – пробормотал Нунан.

"Zombies," Noonan said.

–  Что? А… Нет, это загадочно, но не более того. Как бы это сказать… Это вообразимо, что ли. А вот когда вокруг человека вдруг ни с того ни с сего начинают происходить внефизические, внебиологические явления…

"What? Oh, no, that's merely puzzling. How can I put it –– at ]east, that's imaginable. I mean when suddenly for no reason at all things start happening, nonphysical, nonbiological phenomena."

–  А, вы имеете в виду эмигрантов…

"Oh, you mean the emigrants."

–  Вот именно. Математическая статистика, знаете ли, это очень точная наука, хотя она и имеет дело со случайными величинами. И кроме того, это очень красноречивая наука, очень наглядная…

"Exactly. Statistics is a very precise science, you know, even though it deals with random occurrences. And besides, it's an eloquent and beautiful science."

Валентин, по-видимому, слегка охмелел. Он стал говорить громче, щеки его порозовели, а брови над черными окулярами высоко задрались, сминая лоб в гармошку.

Valentine seemed to be tipsy. His voice was louder, his cheeks were red, and his eyebrows had crept up high over his dark glasses, wrinkling his forehead into a washboard.

–  Люблю непьющих, – с иронией сказал Нунан.

"I really like nondrinkers," Noonan said.

–  Не отвлекайтесь! – сказал Валентин строго. – Слушайте, что вам рассказывают. Это очень странно. – Он поднял рюмку, разом отхлебнул половину и продолжал: – Мы не знаем, что произошло с бедными хармонтцами в самый момент Посещения. Но вот один из них решил эмигрировать. Какой-нибудь обыкновеннейший обыватель. Парикмахер. Сын парикмахера и внук парикмахера. Он переезжает, скажем, в Детройт. Открывает парикмахерскую, и начинается чертов бред. Более девяноста процентов его клиентуры погибает на протяжении года: гибнут в автомобильных катастрофах, вываливаются из окон, вырезаются гангстерами и хулиганами, тонут на мелких местах, и так далее, и так далее. Возрастает количество стихийных бедствий в Детройте и его окрестностях. Откуда-то берутся смерчи и тайфуны, которых в этих местах не видывали с тысяча семьсот забытого года. Ну и все в таком же роде. И такие катаклизмы происходят в любом городе, в любой местности, где селится эмигрант из района Посещения, и количество этих катаклизмов прямо пропорционально числу эмигрантов, поселившихся в данном месте. И заметьте, подобное действие оказывают только те эмигранты, которые пережили само Посещение. Родившиеся после Посещения на статистику несчастных случаев никакого влияния не оказывают. Вы прожили здесь десять лет, но вы приехали после Посещения, и вас без опаски можно селить хоть в Ватикане. Как объяснить такое? От чего нужно отказаться: от статистики? Или от здравого смысла? – Валентин схватил рюмку и залпом допил ее.

"Don't get off the subject!" Valentine said. "Listen, what can I tell you? It's very strange." He raised his glass, drank half in one gulp, and went on. "We don't know what happened to the poor Harmonites at the very moment of the Visitation. But now one of them decides to emigrate. Your most typical man in the street. A barber. The son of a barber and the grandson of a barber. He moves, say, to Detroit. He opens up a barbershop and all hell breaks loose. Over ninety percent of his clients die during a year: they die in car crashes, fall out of windows, are cut down by gangsters or muggers, drown in shallow waters, and so on and so forth. A number of natural disasters hit Detroit and its suburbs. Typhoons and tornadoes, not seen since eighteen-oh-something, suddenly appear in the area. And all that kind of stuff. And such cataclysmic events take place in any city, any area where an emigrant from a Zone area settles. The number of catastrophes is directly proportional to the number of emigrants who have moved to the city. And note that this reaction is caused only by emigrants who actually lived through the Visitation. Those born after the Visitation have no effect on the disaster and accident statistics. You've lived here for ten years, but you moved in after the Visitation and it would be safe to relocate you even in the Vatican. How can this be explained? What should we reject? The statistics? Or common sense?" Valentine grabbed the glass and finished his drink in a gulp.

Ричард Нунан почесал за ухом.

Richard Noonan scratched his head.

–  М-да, – сказал он. – Я вообще-то наслышан о таких вещах, но я, честно говоря, всегда полагал, что все это, мягко выражаясь, несколько преувеличено… Действительно, с точки зрения нашей могучей позитивистской науки…

"Hmmm, yes. Of course, I'd heard all that before, but I, uh, assumed that it was all, to put it mildly, exaggerated. Really, from the point of view of our highly developed science…."

–  Или, скажем, мутагенное воздействие Зоны, – прервал его Валентин. Он снял очки и уставился на Нунана черными подслеповатыми глазами. – Все люди, которые достаточно долго общаются с Зоной, подвергаются изменениям как фенотипическим, так и генотипическим. Вы знаете, какие дети бывают у сталкеров, вы знаете, что бывает с самими сталкерами. Почему? Где мутагенный фактор? Радиации в Зоне никакой. Химическая структура воздуха и почвы в Зоне хотя и обладает своей спецификой, но никакой мутагенной опасности не представляет. Что же, мне в таких условиях в колдовство начать верить? В дурной глаз?

"Or, for instance, the mutagen effect of the Zone," Valentine interrupted. He removed his glasses and stared at Noonan with his dark, myopic eyes. "Everyone who spends enough time with the Zone undergoes changes, both of phenotype and genotype. You know what kind of children stalkers can have and you know what happens to the stalkers themselves. Why? Where is the mutation factor? There is no radiation in the Zone. While the air and soil in the Zone have their own specific chemical structure, they pose no mutation dangers at all. What should I do under the circumstances  –– believe in sorcery? In the evil eye?"

–  Я вам сочувствую в ваших метаниях, – ответил Нунан. – Но, откровенно говоря, лично мне ожившие покойники действуют на нервы гораздо сильнее, чем данные статистики. Тем более, что данных статистики я никогда не видел, а покойников и видел и обонял предостаточно…

"I sympathize. But, frankly, I am much more upset by corpses come to life than by your statistics. Especially since I've never seen the statistics, but I have seen the zombies –– and smelled them."

Валентин легкомысленно махнул рукой.

Valentine waved away the statement.

–  А, покойники ваши… – сказал он. – Слушайте, Ричард, вам не стыдно? Вы же все-таки человек с образованием… Во-первых, никакие они не покойники. Это же муляжи… реконструкции по скелету… чучела… А потом, уверяю вас: с точки зрениям фундаментальных принципов, эти ваши муляжи не более и не менее удивительная вещь, чем вечные аккумуляторы. Просто «этаки» нарушают первый принцип термодинамики, а муляжи второй, вот и вся разница. Все мы в каком-то смысле пещерные люди, ничего страшнее призрака или вурдалака представить себе не можем. А между тем нарушение принципа причинности гораздо более страшная вещь, чем целые стада привидений… И всяких там чудовищ Рубинштейна… или Валленштейна?

"Bah, your zombies. Richard, you should be ashamed of yourself. You are an educated man, after all. First of all, they are not corpses. They are moulages –– reconstructions on the skeletons, dummies. And I assure you, from the point of view of fundamental principles, your moulages are no more amazing than the eternal batteries. It's just that the so-so's violate the first law of thermodynamics, and the moulages violate the second. We're all cave men in one sense or another. We can't imagine anything scarier than a ghost. But the violation of the law of causality is much more terrifying than a stampede of ghosts. And all the monsters of Rubenstein, or is it Wallenstein?"

–  Франкенштейна.

"Frankenstein."

–  Да, конечно, Франкенштейна. Мадам Шелли. Супруга поэта. Или дочь. – Он вдруг засмеялся. – У этих ваших муляжей есть одно любопытное свойство: автономная жизнеспособность. Можно у них, например, отрезать какую-то часть, и она будет жить. Отдельно. Без всяких физиологических растворов… Так вот, недавно доставили в институт одного такого…. Это мне лаборант Бойда рассказывал… – Валентин захохотал.

"Of course. Frankenstein. Mrs. Shelley. The poet's wife. Or daughter." He suddenly laughed. "Our moulages have a curious property –– autonomic life capability. For example, if you cut off some part of their bodies, the part will live on. Separately. Without any physiological solutions to nourish it. They brought one like that to the institute recently. A lab assistant from Boyd told me about it."

Valentine laughed uproariously.

–  А не пора ли нам по домам, Валентин? – сказал Нунан, глядя на часы. – У меня есть еще одно важное дело.

"Isn't it time we headed for home, Valentine?" Noonan asked, glancing at his watch. "I still have some important business."

–  Пойдемте, – сказал Валентин, тщетно пытаясь попасть лицом в оправу очков и, наконец, взяв очки в обе руки и старательно водрузив их на место. – У вас машина?

"Let's go." Valentine tried hard to insert his face into the glasses and finally had to take the frame with both hands to put them on his nose. "Do you have a car?"

–  Да, я вас завезу.

Они расплатились и направились к выходу. Валентин то и дело с размаху прикладывал палец к виску, приветствуя знакомых лаборантов, которые с любопытством наблюдали за светилом мировой физики. У самого выхода, приветствуя расплывшегося в улыбке швейцара, он сшиб с себя очки, и все трое кинулись их ловить.

"Yes. I'll drive you." They paid the check and headed for the door. Valentine kept making mock salutes, greeting lab workers who were curiously watching one of the great men of world physics. At the door, greeting the broadly smiling doorman, he knocked off his glasses, and all three of them scrambled to catch them.

–  У меня завтра эксперимент. Вы знаете, любопытная вещь… – приговаривал Валентин, влезая в «пежо».

"Tomorrow I'm running an experiment. You know, it's an interesting thing…." Valentine was muttering as he climbed into the Peugeot.

И он принялся рассказывать о завтрашнем эксперименте. Нунан отвез его в научный городок.

He went on to describe the experiment. Noonan drove him to the science complex.

А ведь они тоже боятся, думал он, снова усаживаясь в «пежо». Боятся, высоколобые… Да так и должно быть. Они должны бояться даже больше, чем все мы, простые обыватели, вместе взятые. Ведь мы просто ничего не понимаем, а они по крайней мере понимают, до какой степени ничего не понимают. Смотрят в эту бездонную пропасть и знают, что неизбежно им туда спускаться, – сердце заходится, но спускаться надо, а как спускаться, что там на дне и, главное, можно ли будет потом выбраться?.. А мы, грешные, смотрим, так сказать, в другую сторону. Слушай, а может быть, так и надо? Пусть оно идет все своим чередом, а мы уж поживем как-нибудь. Правильно он сказал: самый героический поступок человечества это то, что оно выжило и намерено выжить дальше… А все-таки черт бы вас подрал, сказал он пришельцам. Не могли устроить свой пикник в другом месте. На Луне, например… Или на Марсе. Такая же вы равнодушная дрянь, как и все, хоть и научились свертывать пространство. Пикник, видите ли, устроили. Пикник…

They're afraid, too, he thought, getting back into the car. The highbrows are also scared. And that's the way it should be. They should be more afraid than all us regular folk put together. We don't understand a thing, and they understand how much they don't. They look into the bottomless pit and know that it's inevitable, they must go down into it. Their hearts catch, but they must go down, and descend they do, but how, and what will they find at the bottom, and most important, will they be able to climb out? Meanwhile, we mere mortals look the other way, so to speak. Listen, maybe that's how it should be. Let it all run its course, and we'll just get by on our own. He was right: humanity's most heroic deed was surviving and intending to survive. But he'd still tell the visitors to go to hell, if he could. Why couldn't they have had their picnic somewhere else. Like the Moon. Or Mars. You heartless trash, he thought, just like all the rest, even if you do know how to curl up space. So they had themselves a picnic. A picnic.

Как же мне получше обойтись с моими пикниками? – думал он, медленно ведя «пежо» по ярко освещенным мокрым улицам. Как бы половчее все это провернуть? По принципу наименьшего действия. Как в механике. На кой черт мне такой-сякой инженерный диплом, если я не могу придумать, как мне половчее ущучить этого безногого мерзавца…

What's the best way to deal with my picnickers? he thought, driving slowly down the brightly lit wet streets. What would be the cleverest way to handle it? Following the law of least action, like in mechanics. What the hell use is my blankety-blank engineering degree if I can't even figure out the best way to trap that legless son of a bitch?

Он остановил машину перед домом, где жил Рэдрик Шухарт, и немного посидел за рулем, прикидывая, как вести разговор. Потом он вынул «этак», вылез из машины и только тут обратил внимание, что дом выглядит нежилым. Почти все окна были темные, в скверике никого не было, и даже фонари там не горели. Это напомнило ему, что он сейчас увидит, и он зябко поежился. Ему даже пришло в голову, что, может быть, имеет смысл вызвать Рэдрика по телефону и побеседовать с ним в машине или в какой-нибудь тихой пивнушке, но он отогнал эту мысль. По целому ряду причин. И, кроме всего прочего, сказал он себе, давай-ка не будем уподобляться всем этим жалким типам, которые разбежались отсюда, как тараканы, ошпаренные кипятком.

He parked in front of the house in which Redrick Schuhart lived and sat in the car, planning his opening gambit. Then he removed the so-so, got out of the car, and only then noticed that the house looked uninhabited. Almost all the windows were dark, there was nobody in the park, and even the lights in the park were out. It reminded him of what he was about to see, and he shivered. He even considered the possibility of phoning Schuhart and talking with him in the car or in some quiet bar, but he rejected the idea. For a whole lot of reasons. And besides, he said to himself, let's not behave like all those characters who ran out like rats deserting a sinking ship.

Он вошел в подъезд, неторопливо поднялся по давно не метеной лестнице. Вокруг стояла нежилая тишина, многие двери, выходящие на лестничные площадки, были приотворены или даже распахнуты настежь, из темных прихожих тянуло затхлыми запахами сырости и пыли. Он остановился перед дверью квартиры Рэдрика, пригладил волосы за ушами, глубоко вздохнул и нажал кнопку звонка. Некоторое время за дверью было тихо, потом там скрипнули половицы, щелкнул замок, и дверь тихо приоткрылась. Шагов он так и не услышал.

He went into the main entrance and slowly up the unswept stairs. It was quiet and many of the doors leading from the landings were ajar or wide open. It smelled damp and dusty in the apartments. He stopped before Redrick's door, smoothed his hair, sighed deeply, and rang the bell. It was still behind the door for a while, then the floor creaked, the lock turned, and the door opened quietly. He hadn't heard the footsteps.

На пороге стояла Мартышка, дочь Рэдрика Шухарта. Из прихожей на полутемную лестничную площадку падал яркий свет, и в первую секунду Нунан увидел только темный силуэт девочки и подумал, как она сильно вытянулась за последние несколько месяцев, но потом она отступила вглубь прихожей, и он увидел ее лицо. В горле у него мгновенно пересохло.

Monkey, Schuhart's daughter, stood in the doorway. A bright light fell from the foyer onto the landing, and at first Noonan could only see the girl's dark silhouette. He thought how much she had grown in the last few months. Then she stepped back into the foyer and he saw her face. His throat went dry for a second.

–  Здравствуй, Мария, – сказал он, стараясь говорить как можно ласковее. – Как поживаешь, Мартышка?

"Hello, Maria," he said, trying to be as gentle as possible. "How are you, Monkey?"

Она не ответила. Она молчала и совершенно бесшумно пятилась к дверям в гостиную, глядя на него исподлобья. Похоже, она не узнавала его. Да и он, честно говоря, не узнавал ее. Зона, подумал он. Дрянь…

She did not reply. Silently and soundlessly she backed away from the door into the living room, looking at him from under her eyebrows. It looked as though she did not recognize him. To tell the truth, he couldn't recognize her either. It's the Zone, he thought. Damn.

–  Кто там? – спросила Гута, выглядывая из кухни. – Господи, Дик! Где вы пропадали? Вы знаете, Рэдрик вернулся!

"Who's there?" Guta asked, looking out of the kitchen. "God, it's Dick! Where did you disappear to? You know, Redrick is back!"

Она поспешила к нему, на ходу вытирая руки полотенцем, переброшенным через плечо, – все такая же красивая, энергичная, сильная, только вот подтянуло ее как-то: лицо осунулось, и глаза были какие-то… лихорадочные, что ли?

She hurried over to him drying her hands with the towel slung over her shoulder. Still as beautiful, energetic, strong, but she looked strained somehow: her face was thinner, and her eyes looked … feverish, perhaps?

Он поцеловал ее в щеку, отдал ей плащ и шляпу и сказал:

He kissed her cheek, gave her his raincoat and hat.

–  Наслышаны, наслышаны… Все времени никак не мог выбрать забежать. Дома он?

"I'm sorry, I'm sorry. I just couldn't get away to come over. Is he in?"

–  Дома, – сказала Гута. – У него там один… Скоро уйдет, наверное, они давно уже сидят. Проходите, Дик…

"He's in," Guta said. "There's somebody with him. We should be leaving soon, they've been talking a long time. Go on, Dick.

Он сделал насколько шагов по коридору и остановился в дверях гостиной. Старик сидел за столом. Муляж. Неподвижный и чуть перекошенный на сторону. Розовый свет от абажура падал на широкое темное лицо, словно вырезанное из старого дерева, ввалившийся безгубый рот, остановившиеся, без блеска, глаза. И сейчас же Нунан почувствовал запах. Он знал, что это игра воображения, запах бывал только первые дни, а потом исчезал напрочь, но Ричард Нунан чувствовал его как бы памятью – душный, тяжелый запах разрытой земли.

He took several steps down the hall and stopped ill the door to the living room. An old man was sitting at the table. A mileage. Motionless and listing slightly. The pink light from the lampshade fell on his broad dark face, his sunken, toothless mouth, and his still, lusterless eyes. And Noonan smelled it immediately. He knew that it was just his imagination, that the odor lasted only the first few days and then disappeared completely, but Richard Noonan smelled it with his memory –– the fetid heavy smell of turned-up earth.

–  А то пойдемте на кухню, – поспешно сказала Гута. – Я там ужин готовлю, заодно поболтаем.

"We could go to the kitchen," Guta said quickly. "I'm cooking there and we could chat."

–  Да, конечно, – сказал Нунан бодро. – Столько не виделись!.. Вы еще не забыли, что я люблю выпить перед ужином?

"Yes, of course!" he said cheerily. "It's been such a long time! You haven't forgotten that I like a drink before dinner, I hope?"

Они прошли на кухню, Гута сразу же открыла холодильник, а Нунан уселся за стол и огляделся. Как всегда, здесь все было чисто, все блестело, над кастрюльками поднимался пар. Плита была новая, полуавтомат, значит, деньги в доме были.

They went to the kitchen. Guta opened the refrigerator and Noonan sat at the table and looked around. As usual, it was clean and shiny and steam was rising from the pots and pans on the stove. The oven was new, semiautomatic. That meant they had money.

–  Ну как он? – спросил Нунан.

"Well, how is he?" Noonan asked.

–  Да все такой же, – ответила Гута. – Похудел в тюрьме, но сейчас уже отъелся.

"The same. He lost weight in prison, but I'm fattening him up."

–  Рыжий?

"His hair still red?"

–  Еще бы!

"You bet!"

–  Злой?

"Hot-tempered?"

–  А как же! Это у него уж до смерти.

"What else! He'll be that way to the grave."

Гута поставила перед ним стакан «Кровавой Мэри» – прозрачный слой русской водки словно бы висел над слоем томатного сока.

Guta gave him a Bloody Mary. The clear layer of Russian vodka seemed to float on the layer of tomato juice.

–  Не много? – спросила она.

"Too much?"

–  В самый раз. – Нунан влил в себя смесь. Он вспомнил, что, по сути дела, за весь день впервые выпил нечто существенное. – Вот это другое дело, сказал он.

"Just right." Noonan poured the drink down. He realized that that was his first real drink all day. "Now that's better."

–  У вас все хорошо? – спросила Гута. – Что вы так долго не заходили?

"Is everything all right with you?" Guta asked. "Why haven't you dropped by for such a long time?"

–  Проклятые дела, – сказал Нунан. – Каждую неделю собирался зайти или хотя бы позвонить, но сначала пришлось ехать в Рексополис, потом скандал один начался, потом мне говорят: «Рэдрик вернулся», – ладно, думаю, зачем мешать… В общем, завертелся я, Гута. Я иногда спрашиваю себя: какого черта мы так крутимся? Чтобы заработать деньги? Но на кой черт нам деньги, если мы только и делаем, что крутимся?..

"Damn business. Every week I intended to come over or at least call, but first I had to go to Rexopolis, then there was a big to-do, and then I heard that Redrick was back and I thought I'd let you two have some time to yourselves. I'm really hassled, Guta. Sometimes I ask myself, what the hell are we all running around for, anyway? To make money? But what the hell do we need money if all we do is run around making it?"

Гута звякнула крышками кастрюлек, взяла с полочки пачку сигарет и села за стол напротив Нунана. Глаза ее были опущены. Нунан поспешно выхватил зажигалку и дал ей прикурить, и снова, второй раз в жизни, увидел, что у нее дрожат пальцы, как тогда, когда Рэдрика только что осудили, и Нунан пришел к ней, чтобы дать ей денег, – первое время она совершенно пропадала без денег, и ни одна тварь в доме не давала ей в долг. Потом деньги в доме появились, и, судя по всему, немалые, и Нунан догадывался, откуда, но он продолжал приходить, приносил Мартышке лакомства и игрушки, целыми вечерами пил с Гутой кофе и планировал вместе с нею будущую благополучную жизнь Рэдрика, а потом, наслушавшись ее рассказов, шел к соседям и пытался как-нибудь урезонить их, объяснял, уговаривал, наконец, выйдя из терпения, грозил: «Ведь Рыжий вернется, он вам все кости переломает…» – ничего не помогало.

Guta clattered the pot covers, took a pack of cigarettes from the shelf, and sat at the table across from Noonan. Her eyes were lowered. Noonan pulled out his lighter and lit her cigarette. And again, for the second time in his life, he saw her hands trembling, like the time when Redrick had just been sentenced and Noonan came over to give her some money –– she was in a lot of trouble at first with no money at all, and no one in the building would lend her any. Then there was suddenly money in the house, and quite a bit of it, judging by everything, and Noonan had a good guess as to its source, but he continued coming over, bringing Monkey candy and toys, spending whole evenings over coffee with Guta, planning a new, happy life for Redrick. And then, having heard her stories, he would go to the neighbors and try to reason with them, explaining, coaxing, and finally, at the end of his patience, threatening them: "You know Red will be coming back, and he'll break you all in half." But nothing helped.

–  А как поживает ваша девушка? – спросила Гута.

"How's your girlfriend?" Guta asked.

–  Которая?

"What girlfriend?"

–  Ну, с которой вы заходили тогда… беленькая такая…

"The one you came over with that time, the blonde."

–  Какая же это моя девушка? Это моя стенографистка. Вышла замуж и уволилась.

"That's no girlfriend! That was my secretary. She got married and quit."

–  Жениться вам надо, Дик, – сказала Гута. – Хотите, невесту найду?

"You ought to get married, Dick. You want me to find a girl for you?"

Нунан хотел было ответить, как обычно: «Мартышка вот подрастет…», но вовремя остановился. Сейчас это бы уже не прозвучало.

Noonan was about to give the standard reply: "Well, I'm just waiting for Monkey to grow up." But he stopped himself. It just wouldn't have come off any more.

–  Стенографистка мне нужна, а не жена, – проворчал он. – Бросайте вы своего рыжего дьявола и идите ко мне в стенографистки. Вы же были отличной стенографисткой. Старый Гаррис вас до сих пор вспоминает.

"I need a secretary, not a wife," he bumbled. "Why don't you leave your red devil and come be my secretary. You used to be an excellent one. Old Harris still reminisces about you."

–  Еще бы, – сказала она. – Всю руку тогда об него отбила.

"I'll bet. My hand was always black and blue from beating him off."

–  Ах, даже так? – Нунан сделал вид, что удивлен. – Ай да Гаррис!

"Oh, so it was like that?" Noonan tried to look surprised. "That Harris!"

–  Господи! – сказала Гута. – Да он мне проходу не давал! Я только одного боялась, как бы Рэд не узнал.

"God!" Guta said. "I could never get past him. My only worry was that Red would find out."

Бесшумно вошла Мартышка, возникла в дверях, посмотрела на кастрюли, на Ричарда, потом подошла к матери и прислонилась к ней, отвернув лицо.

Monkey walked in silently, hovering near the door. She looked at the pots, at Richard, then came up to her mother and leaned against her, averting her face.

–  Ну что, Мартышка, – сказал бодро Ричард Нунан. – Шоколадку хочешь?

"Well, Monkey," Richard Noonan said heartily. "Like some chocolate?"

Он полез в жилетный карман, вытащил шоколадный автомобильчик в прозрачном пакетике и протянул девочке. Она не пошевелилась. Гута взяла у него шоколадку и положила на стол. У нее вдруг побелели губы.

He took a chocolate bar out of his vest pocket and extended the plastic-wrapped package to the girl. She did not stir. Guta took the chocolate from him and put it on the table. Her lips were white.

–  Да, Гута, – бодро сказал Нунан. – А я, знаете ли, переезжать собрался. Надоело мне в гостинице. Во-первых, от института все-таки далеко…

"Well, Guta, you know I've decided to move." He spoke on in a hearty tone. "I'm tired of hotel living. And it's too far from the institute."

–  Она уже почти ничего не понимает, – тихо сказала Гута, и он оборвал себя, взял в обе руки стакан и принялся бессмысленно вертеть его в пальцах. – Вы вот не спрашиваете, как мы живем, – продолжала она, – и правильно делаете. Только ведь вы наш старый друг, Дик, нам от вас скрывать нечего. Да и не скроешь!

"She understands less and less –– almost nothing any more," Guta said softly. He stopped talking, picked up the glass with both hands, and absently twirled it.

"You're not asking how we're doing," she continued. "And you're right. Except that you're an old friend, Dick, and we have no secrets from you. And there's no way to keep it a secret anyway."

–  У врача были? – спросил Нунан, не поднимая глаз.

"Have you seen a doctor?" he asked without looking up.

–  Да. Ничего они не могут сделать. А один сказал… – она замолчала.

"Yes. They can't do a thing. And one of them said…." She stopped talking.

Он тоже молчал. Не о чем тут было говорить и не хотелось об этом думать, но его вдруг ударила жуткая мысль: это вторжение. Не пикник на обочине, не призыв к контакту, – вторжение. Они не могут изменить нас, но они проникают в тела наших детей и изменяют их по своему образу и подобию. Ему стало зябко, но он тут же вспомнил, что уже читал о чем-то подобном, какой-то покетбук в яркой глянцевитой обложке, и от этого воспоминания ему полегчало. Придумать можно все что угодно. На самом деле никогда не бывает так, как придумывают.

He was silent too. There was nothing to say about it and he didn't want to think about it either. Suddenly he had a horrible thought: it was an invasion. Not a roadside picnic, not a prelude to contact. It was an invasion. They can't change us, so they get into the bodies of our children and change them in their own image. He felt a chill, but then he remembered that he had read something like that in a paperback with a lurid cover, and he felt better. You can imagine anything at all. And real life is never what you imagine.

–  А один сказал, что она уже не человек, – проговорила Гута.

"And one of them said that she's no longer human."

–  Вздор, – глухо сказал Нунан. – Обратитесь к настоящему специалисту. Обратитесь к Джеймсу Каттерфилду. Хотите, я с ним поговорю? Устрою вам прием…

"Nonsense," Noonan said hollowly. "You should go to a real specialist. Go see James Cutterfield. Do you want me to talk to him? I'll arrange an appointment."

–  Это к Мяснику? – она нервно засмеялась. – Не надо, Дик, спасибо. Это он и сказал. Видно, судьба.

"You mean the Butcher?" She laughed nervously. "Don't bother. Thanks, Dick, but he's the one who said so. I guess it's fate."

Когда Нунан снова осмелился поднять глаза, Мартышки уже не было, а Гута сидела неподвижно, рот у нее был приоткрыт, глаза пустые, и на сигарете в ее пальцах нарос длинный кривой столбик серого пепла. Тогда он толкнул к ней по столу стакан и проговорил:

When Noonan dared to look up again, Monkey was gone and Guta was sitting motionless, her mouth half-open, her eyes empty, and a long gray ash on her cigarette. He pushed his glass over to her.

–  Сделай-ка мне еще одну порцию, детка… и себе сделай. И выпьем.

"Make me another, please, and one for yourself. We'll have a drink."

Она уронила пепел, поискала глазами, куда бросить окурок, и бросила в мойку.

The ash fell and she looked around for a place for the butt. She threw it into the garbage can.

–  За что? – проговорила она. – Вот я чего не понимаю! Что мы такое сделали? Мы же не самые плохие все-таки в этом городе…

"Why? That's what I can't understand! We're not the worst people in the city."

Нунан подумал, что она сейчас заплачет, но она не заплакала, открыла холодильник, достала водку и сок и сняла с полки второй стакан.

Noonan thought that she was going to cry, but she didn't. She opened the refrigerator, got the vodka and juice, and took another glass down from the cabinet.

–  Вы все-таки не отчаивайтесь, – сказал Нунан. – Нет на свете ничего такого, что нельзя исправить. И вы мне поверьте, Гута, у меня очень большие связи. Все, что смогу, я сделаю…

"Don't give up hope. There's nothing in the world that can't be fixed. And believe me, Guta, I have very important connections. I'll do everything that I can."

Сейчас он сам верил в то, что говорил, и уже перебирал в уме имена, связи и города, и ему уже казалось, будто о подобных случаях он что-то где-то слышал, и вроде бы все кончилось благополучно, надо только сообразить, где это было и кто лечил, но тут он вспомнил, зачем он сюда пришел, и вспомнил господина Лемхена, и вспомнил, для чего он подружился с Гутой, и ему больше не захотелось думать ни о чем, и он отогнал от себя все связные мысли, сел поудобнее, расслабился и стал ждать, пока ему поднесут выпивку.

He believed what he was saying and he was mentally going over the list of his connections ill various cities, and it seemed to him that he had heard about similar cases, and that they had seemed to have ended happily. He just had to remember where it was and who the physician was. But then he remembered Mr. Lemchen, and he remembered why he had befriended Guta, and then he didn't want to think about anything at all. He scattered all his thoughts of connections, got comfortable in his chair, relaxed, and waited for his drink.

В это время в прихожей послышались шаркающие шаги, постукивание, и отвратительный, особенно сейчас, голос Стервятника Барбриджа прогундосил:

There were shuffling steps and a thumping in the hall and he could hear the more-than-ever repulsive voice of Buzzard Burbridge.

–  Э, Рыжий! А к твоей Гуте, видать, кто-то заглянул, шляпа… Я б на твоем месте это дело так не оставил…

И голос Рэдрика:

–  Береги протезы, Стервятник. Прикуси язык. Вон двери, уйти не забудь, мне ужинать пора.

"Hey, Red! Looks like your Guta is entertaining someone. I see a hat. If I were you, I wouldn't leave them alone." Red's voice: "Watch your false leg, Buzzard. Shut your mouth. There's the door, don't forget to leave. It's time for my dinner."

И Барбридж:

–  Тьфу ты, господи, пошутить уже нельзя!

"Damn it, can't even make a little joke."

И Рэдрик:

–  Мы с тобой уже все отшутили. И точка. Мотай, мотай, не задерживай!

"We've had all the jokes we'll ever have. Period. Now get going!"

Щелкнул замок, и голоса стали тише, очевидно, оба вышли на лестничную площадку. Барбридж что-то сказал вполголоса, и Рэдрик ему ответил: «Все, все, поговорили!» Снова ворчание Барбриджа и резкий голос Рэдрика: «Сказал – все!». Ахнула дверь, простучали быстрые шаги в прихожей, и на пороге кухни появился Рэдрик Шухарт. Нунан поднялся ему навстречу, и они крепко пожали друг другу руки.

The lock clicked and the voices were quieter. Obviously they had gone out on the landing. Burbridge said something in an undertone, and Redrick replied: "That's all, we've had our talk!" More grumbling from Burbridge and Redrick's harsh: "I said that's it!" The door slammed, there were loud fast steps in the hall, and Redrick Schuhart appeared in the kitchen doorway. Noonan rose to greet him, and they warmly shook hands.

–  Я так и знал, что это ты, – сказал Рэдрик, оглядывая Нунана быстрыми зеленоватыми глазами. – У-у, растолстел, толстяк! Все загривок в барах нагуливаешь… Эге! Да вы тут, я вижу, весело время проводите! Гута, старушка, сделай мне порцию, надо догонять…

"I was sure it was you," Redrick said, looking Noonan over with his quick greenish eyes. "Putting on weight, fatso! Keep putting it away, eh? I see you're passing the time of day pleasantly enough. Guta, old love, make one for me, too. I've got to catch up."

–  Да мы еще и не начали, – сказал Нунан. – Мы только собирались. От тебя разве убежишь!

Рэдрик резко засмеялся, ткнул Нунана кулаком в плечо.

"We haven't even started yet. How can anyone get ahead of you?" Redrick laughed harshly and punched Noonan in the shoulder.

–  А вот мы сейчас посмотрим, кто кого догонит, кто кого перегонит! Пошли, пошли, что мы здесь на кухне! Гута, тащи ужин…

"Now we'll see who catches up and who gets ahead! Come on, let's go, what are we doing out here in the kitchen? Guta, bring on the dinner."

Он нырнул в холодильник и снова выпрямился, держа в руке бутылку с цветной наклейкой.

He reached into the refrigerator and came out with a bottle with a bright label.

–  Пировать будем! – объявил он. – Надо как следует угостить лучшего друга Ричарда Нунана, который не покидает своих в беде! Хотя пользы ему от этого никакой. Эх, Гуталина нет, жалко…

"We'll have ourselves a feast!" he announced. "We have to treat our best friend Richard Noonan royally, for he does not desert his pals in their moment of need! Even though he is of no help whatever. Too bad Gutalin's not here."

–  А ты позвони ему, – предложил Нунан.

"Why don't you call him?" Noonan suggested.

Рэдрик помотал ярко-рыжей головой.

Redrick shook his bright red head.

–  Туда еще телефон не провели, куда ему сейчас звонить. Ну пошли, пошли…

"They haven't laid the phone lines to where he is tonight. Let's go.

Он первым вошел в гостиную и грохнул бутылку на стол.

He went into the living room and slammed the bottle on the table.

–  Пировать будем, папаня! – сказал он неподвижному старику. – Это вот Ричард Нунан, наш друг! Дик, а это папаня мой, Шухарт-старший…

"We're going to celebrate, pops!" he said to the motionless old man. "This here is Richard Noonan, our friend! Dick, this is my pop, Schuhart Senior."

Ричард Нунан, собравшись мысленно в непроницаемый комок, раздвинул рот до ушей, потряс в воздухе ладонью и сказал в сторону муляжа:

Richard Noonan, his mind rolled up into an impenetrable ball, grinned from ear to ear, waved, and said in the direction of the moulage:

–  Очень рад, мистер Шухарт. Как поживаете?.. Мы ведь знакомы, Рэд, – сказал он Шухарту-младшему, который копался в баре. – Мы один раз уже виделись, мельком, правда…

"Glad to meet you, Mr. Schuhart. How are you? You know, we've met before, Red," he said to Schuhart, Jr., who was puttering at the bar. "We saw each other once, but very briefly, of course."

–  Садись, – сказал ему Рэдрик, кивая на стул напротив старика. – Ты, если будешь с ним говорить, говори громче – он не слышит ничего.

"Sit down," Redrick said to him, indicating the chair opposite the old man. "If you're going to talk to him, speak up. He can't hear a thing."

Он расставил бокалы, быстро откупорил бутылки и сказал Нунану:

He set up the glasses, quickly opened the bottle, and turned to Noonan.

–  Разливай. Папане немного, на самое донышко…

"You pour. Just a little for pops, just cover the bottom."

Нунан неторопливо принялся разливать. Старик сидел в прежней позе, глядя в стену. И он никак не реагировал, когда Нунан придвинул к нему бокал. А Нунан уже переключился на новую ситуацию. Это была игра, страшная и жалкая. Игру разыгрывал Рэдрик, и он включился в эту игру, как всю жизнь включался в чужие игры, и страшные, и жалкие, и стыдные, и дикие, и гораздо более опасные, чем эта. Рэдрик, подняв свой бокал, произнес: «Ну что, понеслись?» – и Нунан совершенно естественным образом взглянул на старика, а Рэдрик нетерпеливо позвякал своим бокалом о бокал Нунана и сказал: «Понеслись, понеслись…», и тогда Нунан тоже совершенно естественно кивнул, и они выпили.

Noonan took his time pouring. The old man sat in the same position, staring at the wall. And he did not react when Noonan moved his glass closer to him. Noonan had already adjusted to the new situation. It was a game, terrible and pathetic. Red was playing the game, and he joined in, as he had always joined other peoples' games all his life-terrifying ones, pathetic ones, shameful ones, and ones much more dangerous than this. Redrick raised his glass and said: "Well, I guess we're off?" Noonan looked over at the old man in a completely natural manner. Redrick impatiently clinked his glass against Noonan's and said: "We're off, we're off." Then Noonan nodded, completely naturally, and they drank.

Рэдрик, блестя глазами, заговорил все в том же возбужденном, немного искусственном тоне:

Redrick, eyes shining, began to talk in his excited and slightly artificial tone.

–  Все, браток! Больше меня тюрьма не увидит. Если бы ты знал, милый мой, до чего же дома хорошо! Деньги есть, я себе хороший коттеджик присмотрел, с садом будем, не хуже чем у Стервятника… Ты знаешь, я ведь эмигрировать хотел, еще в тюрьме решил. Ради чего такого я в этом вшивом городишке сижу? Да провались, думаю, все пропадом. Возвращаюсь, привет, запретили эмиграцию! Да что мы, чумные какие-нибудь сделались за эти два года?

"That's it, brother! jail will never see me again. If you only knew how good it is to be home; I have the dough and I've picked out a new little cottage for myself, with a garden –– as good as Buzzard's place. You know, I had wanted to emigrate, I had decided when was still in jail. I mean, what was I sitting in this lousy two-bit town for? I thought, let the whole place drop dead. So I get back, and there's a surprise for me –– emigration has been forbidden! Have we suddenly become plague-ridden during the last two years?"

Он говорил и говорил, а Нунан кивал, прихлебывая виски, вставлял сочувственные ругательства, риторические вопросы, потом принялся расспрашивать про коттедж: что за коттедж, где, за какую цену? – и они с Рэдриком поспорили. Нунан доказывал, что коттедж дорогой и в неудобном месте, он вытащил записную книжку, принялся листать ее и называть адреса заброшенных коттеджей, которые отдадут за бесценок, а ремонт обойдется всего ничего, если подать заявление об эмиграции, получить от властей отказ и потребовать компенсацию.

He talked and talked, and Noonan nodded, sipped his whiskey, and interjected sympathetic noises and rhetorical questions. Then he started asking about the cottage –– what kind was it, where was it, what did it cost? –– and then they argued. Noonan insisted that the cottage was expensive and inconveniently located. He took out his address book, flipped through it, and named the locations of abandoned cottages that were being sold for a song. And the repairs would be almost free, because he could apply for emigration, be turned down, and sue for compensation, which would pay for the repairs.

–  Ты, я вижу, уже и недвижимостью занялся, – сказал Рэдрик.

"I see that you're involved in nonemigration, too."

–  А я всем понемножку занимаюсь, – ответил Нунан и подмигнул.

"I'm involved in everything a little," Noonan replied with a wink.

–  Знаю, знаю, наслышан о твоих аферах!

"I know, I know, I've heard all about your affairs."

Нунан сделал большие глаза, приложил палец к губам и кивнул в сторону кухни.

Noonan put on a wide-eyed look of surprise, raised his finger to his pursed lips, and nodded in the direction of the kitchen.

–  Да ладно, все это знают, – сказал Рэдрик. – Деньги не пахнут. Теперь-то я это точно понял… Но Мосла ты себе подобрал в управляющие, – я животики надорвал, когда услышал! Пустил, понимаешь, козла в огород… Он же псих, я его с детства знаю!

"All right, don't worry, everybody knows about it," Redrick said.

"Money never stinks. I know that for sure now. But getting Mosul to be your manager. I almost fell on the floor laughing when I heard! Letting a bull into the china shop. He's a psyche, you know. I've known him since we were kids."

Тут старик медленно, деревянным движением, словно огромная кукла, поднял руку с колена и с деревянным стуком уронил ее на стол рядом со своим бокалом. Рука была темная, с синеватым отливом, сведенные пальцы делали ее похожей на куриную лапу. Рэдрик замолчал и посмотрел на него. В лице его что-то дрогнуло, и Нунан с изумлением увидел на этой конопатой хищной физиономии самую настоящую, самую неподдельную любовь и нежность.

He fell silent and looked at the old man. A shudder crossed his face, and Noonan was amazed to see the look of real, sincere love and tenderness on that tough freckled mug of his.

–  Пейте, папаша, пейте, – ласково сказал Рэдрик. – Немножко можно, пейте на здоровье… Ничего, – вполголоса сказал он Нунану, заговорщически подмигивая. – Он до этого стаканчика доберется, будь покоен…

Глядя на него, Нунан вспомнил, что было, когда лаборанты Бойда явились сюда за этим муляжом. Лаборантов было двое, оба крепкие современные парни, спортсмены и все такое, и еще был врач из городской больницы и при нем двое санитаров, людей грубых и здоровенных, приспособленных таскать носилки и утихомиривать буйных. Потом один из лаборантов рассказывал, что «этот рыжий» сначала вроде не понял, о чем идет речь, впустил в квартиру, дал осмотреть отца, и, наверное, старика так бы и увезли, потому что Рэдрик, похоже, вообразил, будто папаню кладут в больницу на профилактику. Но эти болваны-санитары, которые в ходе предварительных переговоров торчали в прихожей и подглядывали за Гутой, как она моет в кухне окна, взялись, когда их позвали, за старика как за бревно, поволокли, уронили на пол. Рэдрик взбесился, и тут вылез вперед болван-врач и стал обстоятельно разъяснять, что, куда, и зачем. Рэдрик послушал его минуту или две, а потом вдруг без всякого предупреждения взорвался, как водородная бомба. Рассказывавший все это лаборант и сам не помнит, как он очутился на улице. Рыжий дьявол спустил по лестнице всех пятерых, причем ни одному из них не дал уйти самостоятельно, на своих ногах. Все они, по словам лаборанта, вылетели из парадного, как ядра из пушки. Двое остались валяться на панели в беспамятстве, а остальных троих Рэдрик гнал по улице четыре квартала, после чего вернулся к институтской машине и выбил в ней все стекла, шофера в машине уже не было, он удрал по улице в противоположном направлении…

Watching him, Noonan remembered what had happened when Boyd's lab workers showed up here for the moulage. There were two lab assistants, both strong young men, athletes and all that, and a doctor from the city hospital with two orderlies, tough and rough burly guys used to lugging heavy stretchers and overpowering hysterical patients. One of the lab assistants later told him that "that redhead" at first didn't seem to understand what was going on, because he let them into the apartment to examine his father. They probably would have gotten the old man away, because it looked as if Redrick thought that they were putting his old man in the hospital for observation. But the stupid orderlies, who had spent their time during the preliminary negotiations gawking at Guta washing the kitchen windows, grabbed the old man like a log when they were called in –– and dropped him on the floor. Redrick went crazy. Then the jerk of a doctor volunteered an explanation of what was going on. Redrick listened for a minute or two and suddenly exploded without any warning like a hydrogen bomb The assistant who told the story did not remember how he ended up on the street. The red devil got them all down the stairs, all five of them, and not one left under his own power. They all shot out of the foyer like cannonballs. Two ended up unconscious on the sidewalk and Redrick chased the other three for four blocks. Then he returned and bashed in all the windows on the institute car –– the driver had made a run for it when he saw what was happening.

–  Мне тут в одном баре новый коктейль показали, – говорил Рэдрик, разливая виски. – «Ведьмин студень» называется, я тебе потом сделаю, когда поедим. Это, брат, такая вещь, что на пустое брюхо принимать опасно для жизни: руки-ноги отнимаются с одной порции… Ты как хочешь, Дик, а я тебя сегодня угощу на славу, право же, угощу. Старые добрые времена вспомним, «Боржч» вспомним… Бедняга-то Эрни до сих пор сидит, знаешь? – Он выпил, вытер губы тыльной стороной ладони и спросил небрежно: – А что там, в институте, за «ведьмин студень» еще не взялись? Я, знаешь ли, от науки слегка поотстал…

"I learned how to make a new cocktail at this bar," Redrick was saying as he poured more whiskey. "It's called Witches' Jelly, I'll make you one later, after we've eaten. Brother, it's not something you should have on an empty stomach –– it's dangerous to the health: one drink makes your arms and legs numb. I don't care what you say, Dick, I'm going to treat you royally today. We'll remember the good old days and the Borscht. Poor old Ernie is still in the cooler, you know that?" He drank, wiped his mouth with the back of his hand and casually asked: "What's new at the institute? Have they tackled witches' jelly yet? You know, sort of fell behind science a bit."

Нунан сразу понял, почему Рэдрик заводит разговор на эту тему. Он всплеснул руками и сказал:

Noonan understood why Redrick was bringing up the topic. He threw up his hands in dismay.

–  Что ты, дружище! С этим «студнем» знаешь какая штука случилась? Про Карригановские лаборатории слыхал? Есть такая частная лавочка… Так вот, раздобыли они порцию «студня»…

"Are you kidding? Did you know what happened with that jelly? Have you heard of the Currigan Labs? There's this little private supplier.. . So they got themselves some jelly…."

Он рассказал про катастрофу, про скандал, что концов так и не нашли, откуда взялся «студень» – так и не выяснили, а Рэдрик слушал вроде бы рассеянно, цокал языком, качал головой, а потом решительно плеснул еще виски в бокалы и сказал:

He told him about the catastrophe. And about the shocking fact that they never tied up the loose ends, never found out where the lab had gotten it. Redrick listened, Feigning distraction, clucking his tongue, and shaking his head. He decisively splashed more whiskey into their glasses.

–  Так им и надо, паразитам, чтоб они сдохли…

"That's what they deserve, the bloodsuckers. I hope they all choke."

Они выпили, Рэдрик посмотрел на папаню, снова в его лице дрогнуло, он протянул руку и придвинул бокал поближе к сведенным пальцам, и пальцы вдруг разжались и снова сжались, обхватив бокал за донышко.

They drank. Redrick looked over at his father and a shudder crossed his face once more.

–  Вот так оно дело быстрее пойдет, – сказал Рэдрик. – Гута! – заорал он. – Долго ты нас будешь голодом морить?.. Это она для тебя старается, – объяснил он Нунану. – Обязательно твой любимый салат готовит, с моллюсками, она их давно припасла, я видел… Ну а как вообще в институте дела? Нашли что-нибудь новенькое? У вас там, говорят, теперь вовсю автоматы работают, да мало вырабатывают.

"Guta!" he shouted. "Are you going to starve us much longer? She's knocking herself out for you, you know," he told Noonan. "She wants to make your favorite salad, with crabmeat. She bought a supply a while ago just in case you turned up. Well, how are things at the institute in general? Found anything new? I hear you have robots working full force but not getting too much out of it."

Нунан принялся рассказывать про институтские дела, и пока он говорил, у стола рядом со стариком неслышно возникла Мартышка, постояла, положив на стол мохнатые лапки, и вдруг совершенно детским движением прислонилась к муляжу и положила голову ему на плечо. И Нунан, продолжая болтать, подумал, глядя на эти два чудовищных порождения Зоны: господи, да что же еще? Что же еще нужно с нами сделать, чтобы нас наконец проняло? Неужели этого вот мало?.. Он знал, что этого мало. Он знал, что миллиарды и миллиарды ничего не знают и ничего не хотят знать, а если и узнают, то поужасаются десять минут и снова вернутся на круги своя. Надо уходить, подумал он с остервенением. К черту Барбриджа, к черту Лемхена… семью эту, богом проклятую, к черту.

Noonan started in on institute business, and while he was talking, Monkey appeared noiselessly at the table by the old man. She stood there with her hairy paws on the table and then in a perfectly childlike way, she leaned against the moulage and put her head on his shoulder. Noonan went on chatting but thought, as he looked at those two horrors born of the Zone: My God, what else? What else has to be done to us before we understand? Isn't this enough? But he knew that it wasn't. He knew that millions upon millions of people knew nothing and wanted to know nothing, and even if they found out would ooh and aah for five minutes and then go back to their own routines. It was time to go, he thought wildly. The hell with Burbridge, the hell with Lemchen, and the hell with this goddamned family!

–  Ты чего на них уставился? – негромко спросил Рэдрик. – Ты не беспокойся, это ей не вредно. Даже наоборот, говорят, от них здоровье исходит.

"What are you staring at them for?" Redrick asked softly. "Don't worry, it won't harm her. They even say that they generate good health."

–  Да, я знаю, – сказал Нунан и залпом осушил бокал.

"Yes, I know," Noonan said and drained his glass.

Вошла Гута, деловито приказала Рэдрику расставлять тарелки и поставила на стол большую серебряную миску с любимым салатом Нунана.

Guta came in, ordered Redrick to set the table, and set a large silver bowl with Noonan's favorite salad on the table.

И тут старик, словно кто-то спохватился и дернул за ниточки, одним движением вскинул бокал к открывшемуся рту.

–  Ну, ребята, – сказал Рэдрик восхищенным голосом, – теперь у нас пойдет пирушка на славу!

"Well, friends," Redrick announced. "Now we're going to have ourselves a feast!"

4. Рэдрик Шухарт, 31 год

4. REDRICK SCHUHART, AGE 31

За ночь долина остыла, а на рассвете стало совсем холодно. Они шли по насыпи, ступая по сгнившим шпалам между ржавыми рельсами, и Рэдрик смотрел, как блестят на кожаной куртке Артура Барбриджа капельки сгустившегося тумана. Мальчишка шагал легко, весело, словно не было позади томительной ночи, нервного напряжения, от которого до сих пор тряслась каждая жилка, двух жутких часов на мокрой макушке плешивого холма, которые они провели в мучительном полусне, прижавшись друг к другу спинами для тепла, пережидая поток зеленки, обтекавшей холм и исчезавшей в овраге.

The valley had cooled overnight, and by dawn it was actually cold. They were walking along the embankment, stepping over the rotten ties between the rusty rails, and Redrick watched the drops of condensed fog glisten on Arthur Burbridge's leather jacket. The boy was striding along lightly and merrily, as though the exhausting night, the nervous tension that still made every vein in his body ache, and the two horrible hours they spent huddled back to back for warmth in a tortured half-sleep on top of the hill, waiting for the flood of the green stuff to drip past them and disappear into the ravine –– as though all that had not happened.

По сторонам насыпи лежал густой туман. Время от времени он наползал на рельсы тяжелыми серыми струями, и в этих местах они шли по колено в медленно клубящейся мути. Пахло мокрой ржавчиной, из болота справа от насыпи тянуло тухлятиной. Вокруг ничего не было видно, кроме тумана, но Рэдрик знал, что в обе стороны тянется холмистая равнина с каменными россыпями, а за равниной во мгле скрываются горы. И еще он знал, что когда взойдет солнце и туман осядет росой, он должен увидеть где-то слева остов разбитого вертолета, а впереди состав вагонеток, и вот тогда начнется самое дело.

A thick fog lay along the sides of the embankment. Once in a while it crawled up on the rails with its heavy gray feet and in those places they walked knee-deep in the swirling mists. The air smelled of rust, and the swamp to the right of the embankment reeked of decay. The fog made it impossible to see anything, but Redrick knew that a hilly plain with rubble heaps surrounded them, and that mountains hid in the gloom beyond. And he knew also that when the sun came up and the fog settled into dew, he would see the downed helicopter some where on his left and the ore flatcars up ahead. And then the real work would begin.

Рэдрик на ходу просунул ладонь между спиной и рюкзаком и вскинул рюкзак повыше, чтобы край баллона с гелием не резал хребет. Тяжелый, гад, как я с ним поползу? Полтора километра на карачках… Ладно, не гунди, сталкер, знал, на что идешь. Пятьсот тысяч монет дожидаются в конце дороги, можно и попотеть. Пятьсот тысяч, лакомый ломоть, а? Черта я им отдам меньше чем за пятьсот тысяч. И черта я дам Стервятнику больше тридцати. А сопляку… а сопляку – ничего. Если старый гад хоть полправды сказал, то сопляку – ничего.

Redrick slipped his hand up under the backpack to lift it so that the edge of the helium tank would not dig into his spine. It's a heavy bugger, he thought. How am I going to crawl with it? A mile on all fours. All right, stalker, no grumbling now, you knew what you were getting into. Five hundred thousand at the end of the road. I can work up a sweat for that. Five hundred thousand sure is a sweet bundle. I'll be damned if I give it to them for less. Or if I give Buzzard more than thirty. And the punk? The punk gets nothing. If the old bugger had told even half the truth, the punk gets nothing.

Он снова взглянул в спину Артуру и некоторое время прищурясь смотрел, как тот легко шагает через две шпалы разом, широкоплечий, узкобедрый, и длинные вороные, как у сестры, волосы вздрагивают в такт шагам. Сам напросился, угрюмо подумал Рэдрик. Сам. И чего это он так отчаянно напрашивался? Прямо дрожал весь, слезы на глазах… «Возьмите меня, мистер Шухарт! Мне разные люди предлагали, но я хотел бы только с вами, они ведь все никуда не годятся! Отец… но ведь он теперь не может!» Рэдрик усилием воли оборвал это воспоминание. Думать об этом было противно, и, может быть, поэтому он стал думать о сестре Артура. Просто уму непостижимо: такая роскошная женщина, а на самом деле пустышка, обман, кукла неживая, а не женщина. Как, помнится, пуговицы на кофте у матери, янтарные такие, полупрозрачные, золотистые, так и хочется сунуть в рот и сосать в ожидании какой-то необычайной сладости, и он брал их в рот и сосал, и каждый раз страшно разочаровывался, и каждый раз забывал об этом разочаровании, даже не то чтобы забывал, а просто отказывался верить собственной памяти, стоило ему их снова увидеть.

He looked at Arthur's back again and watched through squinted eyes as the boy stepped over two ties at a time, broad-shouldered, narrow-hipped. His dark raven hair, like his sister's, bounced rhythmically. He asked for it, Redrick thought grimly. Himself. Why did he beg to come along so persistently! So desperately! He trembled and had tears in his eyes. "Take me, Mr. Schuhart! Lots of people have offered to take me along, but they're all no good! My father … but he can't take me now!" Redrick forced himself to drop the memory. He was repelled by the thought and maybe that's why he started thinking about Arthur's sister. He just could not fathom it: how such a fantastic-looking woman could actually be a plastic fake, a dummy. It was like the buttons on his mother's blouse –– they were amber, he remembered, semitransparent, and golden. He just wanted to shove them in his mouth and suck on them, and every time he was disappointed terribly, and every time he forgot about the disappointment  –– not forgot, just refused to accept what his memory told him.

А может быть, папахен его ко мне подослал, подумал он об Артуре. Вон у него какая пушка в заднем кармане… Нет, вряд ли. Стервятник меня знает. Стервятник знает, что со мной шутки плохи. И знает, какой я в Зоне. Нет, чепуха все это. Не первый он меня просил, не первый он слезы лил, другие и на колени становились… А пушки они все с собой таскают по первому разу. По первому и последнему. Неужели по последнему? Ох, по последнему, парень! Вот ведь что получается, Стервятник: по последнему. Да, папахен, узнал бы ты про эту его затею, так бы его костылями отделал, сыночка своего, в Зоне вымоленного… Он вдруг почувствовал, что впереди что-то есть, недалеко уже, метрах в тридцати-сорока.

Maybe it was his pop who sent him over to me, he thought about Arthur. Look at the piece he's carrying in his back pocket. Nah, I doubt it. Buzzard knows me. Buzzard knows that I don't go for jokes. And he knows what I'm like in the Zone. No, that's all nonsense. He's not the first to have begged me, and not the first to have shed tears; others even got down on their knees. And as for the piece, they all bring guns on their first time in the Zone. The first and last time. Is it really the last? It's your last, bud. Here's how it works out, Buzzard: his last. Yes, if you knew what your sonny boy was planning  –– you would have beaten him to a pulp with your crutches. He suddenly felt that there was something ahead of them –– not far, some thirty or forty yards away.

–  Стой, – сказал он Артуру.

"Stop," he told Arthur.

Парень послушно замер на месте. Реакция у него была хорошая, он так и застыл с приподнятой ногой, а затем медленно и осторожно опустил ее на землю. Рэдрик остановился рядом с ним. Колея здесь заметно уходила вниз и совершенно скрывалась в тумане. И там, в тумане, что-то было. Что-то большое и неподвижное. Безопасное. Рэдрик осторожно потянул ноздрями воздух. Да. Безопасное.

The boy obediently froze in his tracks. His reflexes were good –– he had stopped with one foot in the air, and he lowered it slowly and carefully. Redrick stopped next to him. The track dipped noticeably here and disappeared completely in the fog. And there was something in the fog. Something big and motionless. Harmless. Redrick care fully sniffed the air. Yes. Harmless.

–  Вперед, – сказал он негромко, подождал, пока Артур сделает шаг, и двинулся за ним. Краем глаза он видел лицо Артура, точеный его профиль, чистую кожу щеки и решительно поджатые губы под тончайшими усиками.

"Forward," he said quietly. He waited for Arthur to take a step and he followed. Out of the corner of his eye he could see Arthur's face, his chiseled profile, the clear skin of his cheek, and the determined set of his lips under the thin mustache.

Они погрузились в туман по пояс, потом по шею, а еще через несколько секунд впереди замаячила косая глыба вагонетки.

They were up to their waists in fog, and then up to their necks. A few seconds later the great hulk of the ore cars loomed ahead of them.

–  Все, – сказал Рэдрик и стал стягивать рюкзак. – Садись, где стоишь. Перекур.

"That's it," Redrick said and took off his backpack. "Sit down right where you are. Smoke break."

Артур помог ему стянуть рюкзак, а потом они сели рядышком на ржавый рельс, Рэдрик отстегнул один из клапанов, достал сверток с едой и термос с кофе, и пока Артур разворачивал сверток и устраивал бутерброды на рюкзаке, вытащил из-за пазухи флягу, отвинтил крышку и, прикрыв глаза, сделал несколько медленных глотков.

Arthur helped him with the backpack, and they sat down next to each other on the rusty rails. Redrick unbuttoned a flap and took out a package with sandwiches and a thermos of coffee. While Arthur set up the sandwiches on top of the backpack, Redrick took out his flask, opened it, closed his eyes, and took several slow sips.

–  Глотнешь? – предложил он, обтирая ладонью горлышко фляги. – Для храбрости…

"Want some?" he offered, wiping the neck of the flask. "For courage?"

Артур обиженно помотал головой.

Arthur shook his head, hurt.

–  Для храбрости мне не нужно, мистер Шухарт, – сказал он. – Я лучше кофе, если разрешите. Сыро здесь очень, правда?

"I don't need that for courage, Mr. Schuhart. I'd rather have coffee, if I may. It's awfully damp here, isn't it?"

–  Сыро, – согласился Рэдрик. Он спрятал флягу, выбрал бутерброд и принялся жевать. – Вот туман рассеется, увидишь, что тут кругом сплошные болота. Раньше в этих местах комарья было страшное дело…

"It's damp." He put away the flask, chose a sandwich, and set to chewing. "When the fog lifts, you'll see that we're surrounded by nothing but swamps. In the old days the mosquitoes were something fierce."

Он замолчал и налил себе кофе. Кофе был горячий, густой, сладкий. Пить его сейчас было даже приятнее, чем спиртное. От него пахло домом, Гутой. И не просто Гутой, а Гутой в халатике, прямо со сна, с еще сохранившимся рубцом от подушки на щеке. Зря я в это дело впутался, подумал он. Пятьсот тысяч… А на кой мне эти пятьсот тысяч? Бар я на них покупать собираюсь, что ли? Деньги нужны, чтобы о них не думать. Это правильно. Это Дик верно сказал. Дом есть, сад есть, без работы в Хармонте не останешься… Завел меня Стервятник, завел, как молоденького…

He shut up and poured himself some coffee It was hot, thick, and sweet, and it was even nicer to drink now than alcohol. It smelled of home. Of Guta. And not just of Guta, but of Guta in her robe, fresh from sleep, with pillow marks still on her cheek. Why did I get mixed up in this, he thought? Five hundred thousand. And what do I need it for? Planning to buy a bar with it or something? You need money so you don't have to think about money. That's the truth. Dick was right about that. You have a house, you have a yard, you won't he without a job in Harmont. Buzzard trapped me, lured me like a tenderfoot.

–  Мистер Шухарт, – сказал вдруг Артур, глядя в сторону. – А вы серьезно верите, что эта штука исполняет желания?

"Mr. Schuhart," Arthur suddenly said, looking away "Do you really believe this thing grants wishes?"

–  Чепуха! – рассеянно произнес Рэдрик и замер с поднесенным ко рту стаканчиком. – А ты откуда знаешь, за какой такой штукой мы идем?

"Nonsense!" Redrick muttered distractedly and froze over the cup near his lips. "How do you know what we're after here?"

Артур смущенно засмеялся, запустил пятерню в вороные волосы, подергал и сказал:

Arthur smiled in embarrassment, ran his fingers through his hair, tugged at it, and spoke.

–  Да вот догадался!.. Я уже и не помню, что именно натолкнуло меня на эту мысль… Ну, во-первых, раньше отец все время бубнил про этот Золотой шар, а последнее время вдруг перестал и вместо этого зачастил к вам, а я ведь знаю, никакие вы не друзья, что бы там отец ни говорил… Потом, он странный какой-то стал последнее время… – Артур снова засмеялся и покрутил головой, что-то вспоминая. – А окончательно я все понял, когда вы с ним на пустыре испытывали этот дирижаблик… – Он похлопал ладонью по рюкзаку, где лежала туго свернутая оболочка воздушного шара. – Честно говоря, я вас тогда выследил, и когда увидел, как вы мешок с камнями поднимаете и ведете над землей, тут уж мне все стало окончательно ясно. По-моему, в Зоне, кроме Золотого шара, ничего тяжелого больше не осталось. – Он откусил от бутерброда, пожевал и задумчиво проговорил с набитым ртом: – Я вот только не понимаю, как вы будете его цеплять, он же, наверное, гладкий…

"Well, I guessed! I don't remember exactly what gave me the clue. Well, first of all, Father was always going on and on about the Golden Ball, and lately he's stopped. And he has been talking about you. And I know better than to believe Father about you being friends. And secondly, he's been kind of strange lately." Arthur laughed and shook his head, remembering something. "And finally, I figured it out, when you and he tried out the little dirigible over in the lot." He smacked the backpack that contained the tightly rolled balloon. "I followed you and when I saw you lift the bag with rocks and guide it over the ground, it was all clear to me. As far as I know, the Golden Ball is the only heavy thing left in the Zone." He took a bite out of his sandwich and spoke dreamily with his mouth full. "I just don't Understand how you plan to hook onto it, it's probably smooth."

Рэдрик все смотрел на него поверх стаканчика и думал, до чего же они не похожи друг на друга: отец и сын. Ничего общего между ними не было. Ни лица, ни голоса, ни души. У Стервятника голос хриплый, заискивающий, подлый какой-то, но когда он об этом говорил, то говорил здорово. Нельзя его было не слушать. «Рыжий, – говорил он тогда, перегнувшись через стол. – Нас ведь двое осталось всего, да на двоих две ноги, и обе твои… Кому же, как не тебе? Это же, может, самое ценное, что в Зоне есть! Кому ж достанется, а? Неужто этим чистоплюям достанется, с ихними машинами? Ведь я его нашел, я! Сколько там наших по дороге полегло! А нашел я! Себе берег. И сейчас никому бы не отдал, да руки, видишь, коротки стали… Кроме тебя – некому. Сколько я разных молокососов натаскивал, целую школу, понимаешь, для них открыл, – не могут, кость не та… Ну ладно, ты не веришь. Не веришь – не надо. Тебе – деньги. Дашь мне, сколько сам захочешь, я знаю, ты не обидишь… А я, может, ноги себе верну. Ноги верну, понимаешь ты? Зона ведь ноги у меня отобрала, так, может, Зона и отдаст?..»

Redrick watched him over the rim of the cup and thought how unlike each other they were, father and son. They had absolutely nothing in common. Not face, or voice, or soul. Buzzard had a hoarse, whiny, sneaky kind of voice. But when he talked about this, his voice was hearty. You couldn't ignore him. "Red," he had said then, leaning over the table. "There are only two of us left, and only two legs for both, and they're yours. Who else but you? It's probably the most valuable thing in the Zone! And who should have it? Should those wise guys with their machinery get it? Hah? I found it. Me! How many of our boys fell there? But I found it! I was saving it for myself. And I wouldn't be giving it to anyone now, but as you see, my arms have gotten too short. There's nobody left but you. I dragged lots of young ones in there, a school full. I opened a school for them, you see … they can't. They don't have the guts for it, or something. All right, you don't believe me, I don't care. You want the money. You get it. You give me as much as you want. I know you won't gyp me. And maybe I'll be able to get my legs back. My legs, do you understand? The Zone took them away, and maybe it'll give them back?"

–  Что? – спросил Рэдрик, очнувшись.

"What?" Redrick asked, coming out of his reverie.

–  Я спросил, закурить можно, мистер Шухарт?

"I asked, do you mind if I smoke, Mr. Schuhart?"

–  Да, – сказал Рэдрик. – Кури, кури… Я тоже закурю.

"Sure. Go ahead and smoke. I'll have one too."

Он залпом допил остаток кофе, вытащил сигарету и, разминая ее, уставился в редеющий туман. Псих, подумал он. Сумасшедший же. Ноги ему… стервецу…

He gulped the rest of the coffee, pulled out a cigarette, and as he squeezed it, he gazed into the thinning fog. A psyche, he thought He's nuts. He wants his legs back, the bastard.

От всех этих разговоров копился в душе какой-то осадок, непонятно какой. И он не растворялся со временем, а, наоборот, все копился и копился. И непонятно было, что это такое, но оно мешало, словно он чем-то заразился от Стервятника, но не гадостью какой-нибудь, а наоборот… Силой, что ли? Нет, не силой. А чем же тогда? Ну ладно, сказал он себе. Давай так: предположим, не дошел я сюда. Совсем уже собрался, рюкзак уложил, и тут что-то случилось… Сцапали меня, например. Плохо было бы? Определенно плохо. Почему плохо? Деньги пропали? Да нет, не в деньгах дело… Что добро этим гадам достанется, Хрипатым да Костлявым? Правда, в этом что-то есть. Обидно. Но мне-то что? Все равно в конце концов все им достанется…

All this talk had left a residue, he was not sure of what. And it was not dissolving with time, but on the contrary, it was accumulating. And he could not understand what it was, but it was bothering him. It was as though he had caught something from Buzzard, not some disgusting disease, but on the contrary .. . his strength, perhaps? No, not strength. But what then? All right, he told himself. Let's look at it this way: let's assume that I didn't get this far. I was all ready to go, packed, and then something happened, they arrested me, say. Would that be bad? Definitely. Why bad? Because I would lose money? No, it has nothing to do with the money. That this treasure will fall into the hands of Throaty and Bones? There's something in that. It would hurt. But what do I care? In the end, they'll get it all anyway.

–  Бр-р-р… – Артур передернул плечами. – До костей пробирает. Мистер Шухарт, может быть, дадите мне теперь глотнуть разок?

"Brrrrrr." Arthur shivered. "It gets into your bones. Mr. Schuhart, maybe now you'll give me a sip?"

Рэдрик молча достал флягу и протянул ему. А ведь я не сразу согласился, подумал он вдруг. Двадцать раз я посылал Стервятника подальше, а на двадцать первый все-таки согласился. Как-то мне невмоготу стало совсем. И последний разговор у нас получился короткий и вполне деловой. «Здорово, Рыжий. Я вот карту принес. Может, все-таки посмотришь?» А я посмотрел ему в глаза, а глаза у него как нарывы желтые с черной точкой, и я сказал: «Давай». И все. Помню, что пьяный был тогда, целую неделю пил. На душе было гадостно… А ч-черт, не все ли равно! Пошел и пошел. Что я в этом копаюсь, как психованный! Боюсь я, что ли?

Redrick got the flask silently. I didn't agree right away, he thought. Twenty times I told Buzzard to get lost, and on the twenty-first I agreed, after all. I couldn't take it any more. Our last conversation turned out to be brief and businesslike. "Hi, Red. I brought the map. Maybe you'll take a look at it, after all?" And I looked into his eyes, and they were like sores –– yellow with black dots –– and I said "Let me have it." And that was it. I remember that I was drunk then, I had been drinking all week, I felt really low. Ah, the hell with it. Does it matter? I went. So here I am. Why am I worrying about it? What am I, afraid?

Он вздрогнул. Длинный, тоскливый скрип донесся вдруг из тумана. Рэдрик вскочил, как подброшенный, и сейчас же, как подброшенный, вскочил Артур. Но уже снова было тихо, только шуршала, струясь по насыпи у них из-под ног, мелкая галька.

He shuddered. He could hear a long sad sound through the fog. He jumped up and Arthur jumped up too. But it was quiet again, and the only sound was the gravel tumbling down the incline under their feet.

–  Это, наверное, порода просела, – неуверенно, с трудом выговаривая слова, прошептал Артур. – Вагонетки с породой… стоят давно…

"Must be the ore settling," Arthur whispered unsurely, barely able to get the words out. "The ore cars have a history –– they've been here a long time."

Рэдрик смотрел прямо перед собой и ничего не видел. Он вспомнил. Это было ночью. Он проснулся от такого же звука, тоскливого и длинного, обмирая, как во сне. Только это был не сон. Это кричала Мартышка, сидя на своей постели у окна. Гута проснулась тоже и взяла Рэдрика за руку, он чувствовал ее мгновенно покрывшееся испариной плечо, и так они лежали и слушали, а когда Мартышка замолчала и улеглась, он подождал еще немного, потом встал, спустился на кухню и жадно выпил полбутылки коньяку. С этой ночи он запил.

Redrick looked straight ahead and saw nothing. He remembered. It was at night. He woke up from the same sound, sad and long, his heart stopping, like in a dream. Only it hadn't been a dream. It was Monkey screaming in her bed by the window. Guta woke up, too, and took Redrick's hand. He could feel the sweat break out on her shoulder against his. They lay there and listened, and when Monkey stopped crying and went back to sleep, he waited a little longer, then got up, went down to the kitchen, and greedily drank a half-bottle of cognac, That was the night he started drinking.

–  Порода, – говорил Артур. – Она, знаете, проседает со временем. От сырости, от эрозии, от всяких таких причин…

"It's the ore," Arthur said. "You know, it settled with time. The dampness, erosion, all kinds of things like that."

Рэдрик посмотрел на его побледневшее лицо и снова сел. Сигарета его куда-то пропала из пальцев, он закурил новую. Артур постоял еще немного, опасливо вертя головой, потом тоже сел и сказал негромко:

Redrick looked at his pale face and sat down again. His cigarette had disappeared somewhere from his fingers, and he lit another one. Arthur stood a little longer, looking around anxiously, then he also sat down.

–  Я знаю, рассказывают, что в Зоне будто бы кто-то живет. Какие-то люди. Не пришельцы, а именно люди. Будто Посещение застигло их тут, и они мутировали… приспособились к новым условиям. Вы слыхали об этом, мистер Шухарт?

"I've heard that there's life in the Zone. People. Not visitors, but people. It seems the Visitation caught them here, and they mutated …. they've acclimated to the new conditions. Have you heard that, too, Mr. Schuhart?"

–  Да, – сказал Рэдрик. – Только это не здесь. Это в горах. На северо-западе. Пастухи какие-то.

"Yes," Redrick said. "But not here. In the mountains in the northwest. Some shepherds.

Вот он чем меня заразил, думал он. Сумасшествием своим он меня заразил. Вот, значит, почему я сюда пошел. Вот что мне здесь надо… Какое-то странное и очень новое ощущение медленно заполнило его. Он сознавал, что ощущение это на самом деле совсем не новое, что оно давно уже сидело где-то у него в печенках, но только сейчас он о нем догадался, и все встало на свои места. И то, что раньше казалось глупостью, сумасшедшим бредом выжившего из ума старика, обернулось теперь единственной надеждой, единственным смыслом жизни, потому что только сейчас он понял: единственное на всем свете, что у него еще осталось, единственное, ради чего он жил последние месяцы, была надежда на чудо. Он, дурак, болван, отталкивал эту надежду, затаптывал ее, издевался над нею, пропивал ее, потому что он так привык, потому что никогда в жизни, с самого детства, он не рассчитывал ни на кого, кроме себя, и потому что с самого детства этот расчет на себя выражался у него в количестве зелененьких, которые ему удавалось вырвать, выдрать, выгрызть из окружающего его равнодушного хаоса. Так было всегда, и так было бы и дальше, если бы он в конце концов не оказался в такой яме, из которой его не вызволят никакие зелененькие, в которой рассчитывать на себя совершенно бессмысленно. А сейчас эта надежда уже не надежда, а уверенность в чуде заполнила его до самой макушки, и он уже удивлялся, как мог раньше жить в таком беспросветном, безысходном мраке… Он засмеялся и толкнул Артура в плечо.

That's what he's infected me with, he thought. His madness. That's why I've come here. That's what I want here. A strange and very new feeling overwhelmed him. He was aware that the feeling was really not new at all, that it had been hidden in him for a long time, but that he was acknowledging it only now, and everything was falling into place. And everything that had seemed like nonsense and the delirious ravings of a crazy old man turned out to be his only hope, the only meaning of his life. Because he finally understood: the only thing he had left in the world, the only thing he lived for in the last few months was the hope of a miracle. Fool that he was, he kept pushing hope away, trampling on it, mocking it, trying to drink it away, because that was the way he was used to living. Since childhood he had relied on nothing but himself. And since childhood this self-reliance had been measured in the amount of money he could snatch, grab, or bite away from the indifferent chaos that surrounded him. It had always been that way, and it would have continued, if he had not ended up in a hole that no amount of money could get him out of and in which it was absolutely useless to rely on himself. And now this hope –– no longer a hope, but confidence in a miracle  –– filled him to the brim, and he was amazed at how he could have lived for so long in the impenetrable, exitless gloom. He laughed and gave Arthur a poke in the shoulder.

–  Что, сталкер, – сказал он, – еще поживем, как ты считаешь, а?

"Well, stalker, think we'll live through this, eh?"

Артур удивленно посмотрел на него, неуверенно улыбаясь. А Рэдрик смял промасленную бумагу от бутербродов, зашвырнул ее под вагонетку и прилег на рюкзак, упершись локтем.

Arthur looked at him in surprise and smiled uncertainly. Redrick crumpled up the waxed paper from the sandwiches, tossed it under the ore car, and lay down, his elbow on the backpack.

–  Ну хорошо, – сказал он. – А предположим, например, что этот самый Золотой шар действительно… Что б ты тогда пожелал?

"All right," he said. "Let's say that the Golden Ball really –– what would you wish?"

–  Значит, вы все-таки верите? – быстро спросил Артур.

"You mean, you do believe?" Arthur asked quickly.

–  Это неважно, верю я там или не верю. Ты мне на вопрос ответь.

"That's not important whether or not I believe. You answer my question."

Ему вдруг на самом деле стало интересно узнать, что может попросить у Золотого шара такой вот парень, молокосос еще, вчерашний школьник, и он с веселым любопытством следил, как Артур хмурится, тревожит усики, вскидывает на него и снова прячет глаза.

He really was interested in what such a young boy, a schoolboy just yesterday, could ask of the Golden Ball, He enjoyed watching Arthur frown, tug at his mustache, and look up at him and look away.

–  Ну, конечно, ноги отцу… – проговорил Артур наконец. – Чтобы дома было все хорошо…

"Well, dad's legs, of course. And for everything to be all right at home."

–  Врешь, врешь, – добродушно сказал Рэдрик. – Ты, браток, учти: Золотой шар только сокровенные желания выполняет, только такие, что если не исполнится, то хоть в петлю!

"You're lying," Redrick said pleasantly. "Keep this in mind, brother. The Golden Ball only grants your deepest, innermost wishes, the kind that if they're not granted, it's all over for you!"

Артур Барбридж покраснел, снова вскинул на Рэдрика и тотчас же опустил глаза и совсем залился краской, даже слезы выступили. Рэдрик ухмыльнулся, глядя на него.

Arthur Burbridge blushed, looked up at Redrick once more, and became even redder. His eyes filled with tears. Redrick grinned.

–  Все понятно, – сказал он почти ласково. – Ладно, это не мое дело. Держи уж свое при себе… – И тут он вдруг вспомнил про пистолет и подумал, что, пока есть время, надо учесть все, что можно учесть. – Что это у тебя в заднем кармане? – спросил он небрежно.

"I understand," he said almost gently. "All right, it's none of my business. Keep your secrets to yourself." He suddenly remembered the gun and thought that while he had the time he should take care of whatever could be taken care of. "What's that in your back pocket?" he asked casually.

–  Пистолет, – буркнул Артур и закусил губу.

"A gun."

–  Зачем он тебе?

"What do you need it for?"

–  Стрелять! – сказал Артур с вызовом.

"To shoot!" Arthur said challengingly.

–  Брось, брось, – строго проговорил Рэдрик и сел прямо. – Давай его сюда. В Зоне стрелять не в кого. Давай.

"Forget it," Redrick said firmly and sat up. "Give it here. There's nobody to shoot at in the Zone. Give it to me.

Артур хотел что-то сказать, но промолчал, сунул руку за спину, вытащил армейский кольт и протянул Рэдрику, держа за ствол. Рэдрик взял пистолет за теплую рубчатую рукоятку, подбросил его, поймал и спросил:

Arthur wanted to say something, but kept silent, took the Army Colt from his pocket and handed it to Redrick by the barrel. Redrick took the gun by its warm textured handle, tossed it up in the air, and caught it.

–  Платок у тебя есть какой-нибудь? Давай, я заверну…

"Do you have a handkerchief or something? I want to wrap it up."

Он взял у Артура носовой платок, чистенький, пахнущий одеколоном, завернул пистолет и положил сверток на шпалу.

He took Arthur's handkerchief, clean and smelling of cologne, wrapped the gun in it, and put it on the railroad tie.

–  Пусть пока здесь полежит, – объяснил он. – Даст бог, вернемся сюда, возьмем. Может, в самом деле от патрульных отстреливаться придется… Хотя от патрульных отстреливаться, браток…

Артур решительно помотал головой.

"We'll leave it here for now. God willing, we'll come back and pick it up. Maybe we'll have to shoot it out with the patrol guards. However, shooting it out with them…. Arthur decisively shook his head.

–  Да мне не для того, – сказал он с досадой. – Там только один патрон. Чтобы… если как с отцом…

"That's not what I wanted it for," he said sadly. "There's only one bullet. In case of an accident like Father's."

–  Во-он что… – протянул Рэдрик, рассматривая его в упор. – Ну, за это можешь не беспокоиться. Если как с отцом, то уж до этого места я тебя дотащу. Обещаю… Гляди, рассвело!

"So, that's it." Redrick stared at him. "Well, you don't have to worry about that. If that should happen, I'll drag you back here. I promise. Look, it's getting light!"

Туман исчезал на глазах. На насыпи его уже не было вовсе, а внизу и вдали молочная мгла проседала и протаивала, сквозь нее прорастали округлые щетинистые вершины холмов, и между холмами кое-где виднелась уже рябая поверхность прокисшего болота, покрытая реденьким заморенным лозняком, а на горизонте, за холмами, ярко-желтым вспыхнули вершины гор, и небо над горами было ясное и голубое. Артур оглянулся через плечо и восхищенно вскрикнул. Рэдрик тоже оглянулся. На востоке горы казались черными, а над ними полыхало и переливалось знакомое изумрудное зарево – зеленая заря Зоны. Рэдрик поднялся, зашел за вагонетку, присел на насыпи и, покряхтывая, смотрел, как быстро гаснет, затапливается розовым зеленое зарево, и оранжевая краюха солнца выползает из-за хребта, и сразу от холмов потянулись лиловатые тени, все стало резким, рельефным, все стало видно как на ладони, и прямо перед собой, метрах в двухстах, Рэдрик увидел вертолет. Вертолет упал, видно, в самый центр «комариной плеши», и весь фюзеляж его расплющило в жестяной блин, только хвост остался цел, его слегка изогнуло, и он черным крючком торчал над прогалиной между холмами, и стабилизирующий винт остался цел, отчетливо поскрипывал, покачиваясь на легком ветерке. «Плешь», видимо, попалась мощная, даже пожара настоящего не получилось, и на расплющенной жестянке отчетливо выделялась красно-синяя эмблема королевских военно-воздушных сил, которую Рэдрик вот уже сколько лет и в глаза не видел и вроде бы даже позабыл, как она выглядит.

The fog was disappearing before their eyes. It was completely gone from the embankment and in the distance it was thinning, melting away and showing the rounded bristly peaks of the hills. Here and there between the hills could be seen the mottled surface of the stagnant swamps, covered with sparse thickets of willows, and the horizon, beyond the hills, was filled with bright yellow explosions of mountain peaks, and the sky above them was clear and blue. Arthur looked back and gasped with awe. Redrick looked too. In the east the mountains looked black, and over them the familiar green wash of color billowed and shone iridescently –– the Zone's green dawn.

Redrick got up, went behind the ore car, sat on the embankment, and watched as the green wash dimmed and quickly turned to pink. The sun's orange rim came up over the ridge, and purple shadows stretched from the hills. Everything became harsh and in high relief, he could see things as clearly as if they were in the palm of his hand. Right in front, two hundred yards away, Redrick saw the helicopter. It had fallen, apparently, into the middle of a mosquito mange spot, and its fuselage had been squashed into a metal pancake. Its tail had remained intact, only slightly bent, and it stuck out over the glade like a black hook. The stabilizer was also whole, and it squeaked distinctly, turning in the light breeze. The mange must have been very powerful, for there hadn't even been a real fire, and the Royal Air Force insignia was very clear on the flattened metal. Redrick had not seen one in many years and had almost forgotten what the insignia looked like.

Потом Рэдрик вернулся к рюкзаку, достал карту и разложил ее на спекшейся груде породы в вагонетке. Самого карьера видно отсюда не было, его заслонил холм с почерневшим, обгорелым деревом на вершине. Этот холм предстояло обойти справа, по лощине между ним и другим холмом, который тоже был виден отсюда, совсем голый, с бурой каменной осыпью по всему склону.

Redrick went back to his pack for the map, which he spread out on the hot mound of ore in the car. You couldn't see the quarry from here –– it was blocked by the hill with the burned-out tree on its rise. He had to go around the hill from the right, along the depression between it and the next hill, which he could also see, completely bare, its slope covered with brown rocks.

Все ориентиры совпадали, но Рэдрик не испытывал удовлетворения. Многолетний инстинкт сталкера категорически протестовал против самой мысли, несуразной и противоестественной, – прокладывать тропу между двумя близкими возвышенностями. Ладно, подумал Рэдрик, это мы еще посмотрим. На месте будет виднее. Тропа до этой лощины вела по болоту, по открытому, ровному месту, которое казалось отсюда безопасным, но, приглядевшись, Рэдрик различил между сухими кочками какое-то темно-серое пятно. Он взглянул на карту. Там стоял крестик, и корявыми буквами было написано: «Хлюст». Красный пунктир тропы шел правее крестика. Кличка была вроде бы знакомая, но кто такой этот Хлюст, как он выглядел и когда он был, Рэдрик вспомнить не мог. Вспомнилось ему почему-то только: дымный зал в «Боржче», огромные красные лапы, сжимающие стаканы, громовой хохот, разинутые желтозубые пасти: фантастическое стадо титанов и гигантов, собравшихся на водопой, одно из самых ярких воспоминаний детства, первое Посещение «Боржча». Что я тогда принес? «Пустышку», кажется. Прямо из Зоны, мокрый, голодный, ошалелый, с мешком через плечо, ввалился в этот кабак, грохнул мешок на стойку перед Эрнестом, злобно щерясь и озираясь, выдержал грохочущий залп издевательств, дождался, пока Эрнест, тогда еще молодой, всегда при галстуке бабочкой, – отсчитал сколько-то там зелененьких… нет, тогда были еще не зелененькие, тогда были квадратные, королевские, с какой-то полуголой бабой в плаще и в венке… дождался, спрятал деньги в карман и неожиданно для себя самого цапнул со стойки тяжелую пивную кружку и с размаху хватил ею по ближайшей хохочущей пасти… Рэдрик ухмыльнулся и подумал: может, это и был Хлюст?

All the reference points corresponded, but Redrick felt no satisfaction. His instinct of many years as a stalker protested against the very thought, which was irrational and unnatural, of laying a path between two nearby elevations. All right, Redrick thought, we'll see about that later. It will be clearer when we get there. The path before the depression led through the swamp, along open flat ground, which seemed safe enough from here. But looking closer, Redrick noted a dark gray spot between the two dry hills. He looked at the map. There was an X there, and it said "Whip" next to it in clumsy letters. The red dotted line of the path went to the right of the )i. The name was sort of familiar, but who Whip was exactly, and what he looked like, and what he did, Redrick could not remember. For some reason, Redrick could only remember the smoky room of the Borscht, huge red paws holding glasses, thundering laughter, and open jaws filled with yellow teeth –– a fantastic herd of titans and giants gathered at the watering hole, one of his most striking childhood memories –– his first visit to the Borscht. What had I brought that time? An empty, I think. Straight from the Zone, wet, hungry, crazy, with a sack over my shoulder, I burst into the bar and clattered the sack on the counter in front of Ernest, looking around angrily, listening to the wisecracks, waiting for Ernest –– young then and in a bow tie, as usual  –– to count the right amount of greenbacks. No, wait, it wasn't green back then, we still had the square royal bills with some half-naked dame wearing a cape and a wreath. I waited, put away the money, and unexpectedly, even for myself, took a heavy mug from the counter and slammed it into the closest laughing face. Redrick smirked and thought: maybe that was Whip himself?

–  Разве между холмами можно, господин Шухарт? – вполголоса спросил над ухом Артур. Он стоял рядом и тоже разглядывал карту.

"Is it all right to go between the two hills, Mr. Schuhart?" Arthur asked in a low voice near his ear. He was next to him looking at the map, too.

–  Там посмотрим, – сказал Рэдрик. Он все смотрел на карту. На карте было еще два крестика: один на склоне холма с деревом, другой на каменной осыпи. Пудель и Очкарик. Тропа проходила понизу между ними. – Там посмотрим, – повторил он, сложил карту и сунул ее в карман.

"We'll see when we get there." Redrick kept looking at the map. There were two other X's, one on the slope of the hill with the tree, the other on the rocks. Poodle and Four-eyes. The path was marked below them. "We'll see," he repeated, folding up the map and putting it in his pocket.

Он оглядел Артура.

He looked Arthur over.

–  Подай мне на спину рюкзак… Пойдем, как раньше, – сказал он, встряхивая рюкзак и прилаживая лямки поудобнее. – Ты идешь впереди, чтобы я тебя каждую минуту видел. Не оглядывайся, а уши держи нараспашку. Мой приказ – закон. Имей в виду, придется много ползти, грязи не вздумай бояться, если прикажу, мордой в грязь без разговоров… Да курточку свою застегни. Готов?

"Put the backpack on my back. We'll go like before," he said, shifting under the weight of the pack and arranging the straps more comfortably. "You go ahead, so that call see you every second. Don't look back and keep your ears open. My order is law. Keep in mind that we'll have a lot of crawling to do, don't suddenly be afraid of the dirt. If I tell you to, drop your face into the mud without any backtalk. And button your jacket. Ready?"

–  Готов, – сказал Артур глухо. Он здорово нервничал. Румянца на щеках у него как не бывало.

"Ready." Arthur was very nervous; the rosiness of his cheeks had disappeared.

–  Первое направление вот. – Рэдрик резко махнул ладонью в сторону ближайшего холма в сотне шагов от насыпи. – Ясно? Пошел.

First we go this way." Redrick waved sharply in the direction of the nearest hill a hundred steps from the rocks. "Got it? Let's go."

Артур судорожно вздохнул и, перешагнув через рельс, стал боком спускаться с насыпи. Галька с шумом сыпалась за ним.

Arthur heaved a sigh, stepped over the rails, and started down sideways from the embankment. The pebbles rained after him noisily

–  Легче, легче, – сказал Рэдрик. – Спешить некуда.

"Easy, easy," Redrick said. "There's no hurry."

Он стал осторожно спускаться следом, привычно регулируя инерцию тяжелого рюкзака мускулами ног. Краем глаза он все время следил за Артуром. Боится парень, думал он. Правильно боится. Предчувствует, наверное. Если у него чутье как у папаши, то должен предчувствовать… Знал бы ты, Стервятник, как обернулось дело. Знал бы ты, Стервятник, что я тебя на этот раз послушаюсь. «А вот здесь, Рыжий, тебе одному не пройти. Хочешь не хочешь, а придется тебе кого-нибудь с собой взять. Могу кого-нибудь из своих отдать, кого не жалко…». Уговорил.

Первый раз в жизни согласился я на такое дело. Ну ничего, подумал он. Может быть, все-таки обойдется, все-таки я не Стервятник, может быть, словчим что-нибудь…

He started down slowly after him, automatically adjusting his leg muscles to the weight of the heavy backpack. He watched Arthur out of the corner of his eye. He's scared, he thought. He must sense it. If his sense is like his father's, he does. If you only knew how things were turning out, Buzzard. If you only knew, Buzzard, that I took your advice this time. "This is one place, Red, that you can't go to alone. Like it or not, you'll have to take somebody with you. I can give you one of my people who's expendable." You talked me into it. It's the first time in my life that I agreed to something like this. Well, maybe it will turn out all right, he thought. Maybe, somehow, it will work out. After all, I'm not Buzzard Burbridge, maybe I'll figure something out.

–  Стоп! – приказал он Артуру.

"Stop!" he told Arthur.

Парнишка остановился по щиколотку в ржавой воде. Пока Рэдрик спускался, трясина затянула его по колено.

The boy stopped ankle-deep in rusty water. By the time Redrick got down to him, the quagmire had sucked him in up to his knees.

–  Камень видишь? – спросил Рэдрик. – Вон, под холмом лежит. Давай на него.

"Do you see that rock?" Redrick asked. "There, under the hill? Head for it."

Артур двинулся вперед. Рэдрик отпустил его на десять шагов и пошел следом. Трясина под ногами чавкала. Это была мертвая трясина – ни мошкары, ни лягушек, даже лозняк здесь высох и сгнил. Рэдрик привычно посматривал по сторонам, но пока все было вроде бы спокойно. Холм медленно приближался, наполз на низкое еще солнце, потом закрыл всю восточную часть неба. У камня Рэдрик оглянулся в сторону насыпи. Насыпь была ярко озарена солнцем, на ней стоял поезд из десятка вагонеток, часть вагонеток сорвалась с рельсов и лежала на боку, насыпь под ними была покрыта рыжими потеками высыпавшейся породы. А дальше, в сторону карьера, к северу от поезда, воздух над рельсами мутно дрожал и переливался, и время от времени в нем мгновенно вспыхивали и гасли маленькие радуги. Рэдрик посмотрел на это дрожание, сплюнул почти всухую и отвернулся.

Arthur moved on. Redrick let him get ten paces ahead and then followed. The mud slurped underfoot. It was a dead swamp –– no bugs, no frogs, even the willows were dry and rotten. Redrick looked around, but for now everything seemed to be in order. The hill slowly got closer, covering the sun, which was still low in the sky, and finally blocking the entire eastern sky. At the rock, Redrick looked back at the embankment. It was brightly lit by the sun. A train of ten ore cars stood oil it. Some of the cars had fallen off the tracks and were lying on their sides, and the embankment above them was covered with the rusty red piles of the ore. Further on, in the direction of the quarry, north of the train, the air over the track shimmered and undulated, and tiny rainbows exploded and died in the air. Redrick looked at the shimmer, spat, and turned away.

–  Дальше, – сказал он, и Артур повернул к нему напряженное лицо. – Вон тряпье, видишь? Да не туда смотришь! Вон там, правее…

"Let's go," he said. Arthur turned his tense face to him. "See those rags over there? You're looking the wrong way! Over there, to the right."

–  Да, – сказал Артур.

"Yes," said Arthur.

–  Так вот, это был некий Хлюст. Давно был. Он не слушался старших и теперь лежит там специально для того, чтобы показывать умным людям дорогу. Возьми два пальца влево от этого Хлюста… Взял? Засек точку? Ну примерно там, где лозняк чуть погуще… Двигай туда. Пошел!

"Well, that was a guy called Whip. A long time ago. He didn't listen to his elders and now he lies there in order to show smart people the right way. Look just to the right of Whip. Got it? See the spot? Right where the willows are a little thicker. That's the way. You're off!"

Теперь они шли параллельно насыпи. С каждым шагом воды под ногами становилось все меньше, и скоро они шагали уже по сухим пружинистым кочкам. А на карте здесь везде сплошное болото, подумал Рэдрик. Устарела карта, давненько Барбридж здесь не бывал, вот она и устарела. Плохо. Оно, конечно, по сухому идти легче, но лучше уж чтобы здесь было это болото… Ишь вышагивает, подумал он про Артура. Как по центральному проспекту.

Now they were moving parallel to the embankment. Every step brought them to shallower water, and soon they were walking on dry, springy hillocks. The map still showed this as solid swamp. The map's old, thought Redrick, Burbridge hasn't been here in a long time, and it's gotten out of date. That's bad. Of course, it's easier to walk on dry land, but it would have been better for that swamp to be here. Look at Arthur go, he thought. He's walking like he's strolling down Central Avenue.

Артур, видимо, приободрился и шел теперь полным шагом. Одну руку он засунул в карман, а другой весело отмахивал, словно на прогулке. Тогда Рэдрик пошарил в кармане, выбрал гайку граммов на двадцать и, прицелившись, запустил ему в голову. Гайка попала Артуру прямо в затылок. Парень ахнул, обхватил голову руками и, скорчившись, рухнул на сухую траву. Рэдрик остановился над ним.

Arthur seemed to have perked up and was walking full speed. He had one hand in his pocket and he was swinging the other as if out on a stroll. Redrick rummaged in his pocket, took out a bolt weighing an ounce or so, and threw it at his head. The bolt hit Arthur in the back of the head. The boy gasped, grabbed his head, crouched, and fell into the dry grass. Redrick stood over him.

–  Вот так оно здесь и бывает, Арчи, – сказал он назидательно. – Это тебе не бульвар, ты здесь со мной не на шпацир вышел.

Артур медленно поднялся. Лицо у него было совершенно белое.

"That's how it comes out here, Artie," he pontificated. "This isn't an avenue, we're not on a promenade here, you know. Arthur got up slowly. His face was drained white.

–  Все понятно? – спросил Рэдрик.

Артур глотнул и покивал.

"Everything clear?" Redrick asked. Arthur gulped and nodded.

–  Вот и хорошо. А в следующий раз надаю по зубам. Если жив останешься. Пошел!

"Fine. And next time I'll let you have it in the teeth. If you're still alive. Go ahead!"

А из паренька мог бы получиться сталкер, думал Рэдрик. Звали бы его, наверное, Красавчик Арчи. У нас был уже один красавчик, звали его Диксон, а теперь его зовут Суслик. Единственный сталкер, который попал в «мясорубку» и все-таки выжил. Повезло. Он-то, чудак, до сих пор думает, что это его Барбридж из «мясорубки» вытащил. Черта с два! Из «мясорубки» не вытащишь… Из Зоны он его выволок, это верно. Совершил Барбридж такой геройский поступок! Только попробовал бы он не выволочь! Эти его штучки тогда уже всем надоели, и ребята ему сказали в тот раз прямо: один лучше не возвращайся. А ведь как раз тогда Барбриджа и прозвали Стервятником, до этого он у нас в Битюках ходил…

The boy could have made a stalker, after all, thought Redrick. They probably would have called him Pretty Boy Artie. We used to have another Pretty Boy, his name was Dixon, but now they called him Hamster. The only stalker to fall into the meatgrinder and live. He was lucky. The fool still thinks that it was Burbridge who pulled him out of it. The hell he did! You don't get pulled out of the meatgrinder. He did pull him out of the Zone, that's true enough Burbridge performed a heroic deed like that. If he hadn't … ! Everybody was getting fed up with his tricks, and the guys had told him: you better not come back if you come back alone. That was when they began calling him Buzzard, before they used to call him Winner.

Рэдрик вдруг ощутил на левой щеке едва заметный ток воздуха и сейчас же, еще не успев ни о чем подумать, крикнул:

–  Стой!

Он вытянул руку влево. Ток воздуха чувствовался там сильнее. Где-то между ними и насыпью разлеглась «комариная плешь», а может быть, она шла и по самой насыпи, не зря же свалились вагонетки. Артур стоял как вкопанный, он даже не обернулся.

Redrick felt a barely perceptible current of air on his left cheek and immediately, without thinking, he shouted: "Halt!" He extended his hand to the left. The current was stronger. Some where between them and the embankment there was a mosquito mange, or maybe it extended along the embankment itself: there was a reason why the cars had tilted over. Arthur stood as though he had been planted, he did not even turn around.

–  Возьми правее, – приказал Рэдрик. – Пошел.

"To the right. Let's go."

Да, неплохой был бы сталкер… Кой черт, жалею я его, что ли? Этого еще не хватало. А меня кто-нибудь когда-нибудь жалел?.. Вообще-то да, жалели. Кирилл меня жалел. Дик Нунан меня жалеет. Правда, он, может быть, не столько меня жалеет, сколько к Гуте прислоняется, но, может быть, и жалеет, одно другому не помеха у порядочных людей… Только мне вот жалеть никого не приходится. У меня выбор: или-или… Он впервые с полной отчетливостью представил себе этот выбор: или этот паренек, или моя Мартышка. Тут и выбирать нечего, все ясно. Если только чудо возможно, сказал какой-то голос изнутри, и он с ужасом и ожесточением задавил в себе этот голос.

Yes, he would have made a good stalker. What the hell, do I feel sorry for him or something? That's all I need. Did anyone ever feel sorry for me? I guess they did. Kirill felt sorry for me. Dick Noonan feels sorry for me. Of course, he might be more interested in Guta than in feeling sorry for me, but one doesn't necessarily rule out the other. Only I don't get to feel pity. My choice is always either/or. He finally understood the choice: either this boy, or my Monkey. There was no real choice, it was clear. If only miracles did happen, some voice said inside, and he repressed the voice with horror

Они миновали груду серого тряпья. От Хлюста ничего не осталось, только лежала поодаль в засохшей траве длинная, насквозь проржавевшая палка – миноискатель. Тогда многие пользовались миноискателями, покупали втихаря у армейских интендантов, надеялись на эти штуки как на самого господа бога, а потом два сталкера подряд за несколько дней погибли с ними, убитые подземными разрядами. И как отрезало… Кто же все-таки был этот Хлюст? Стервятник его сюда привел или он сам сюда пришел? И почему их всех тянуло к этому карьеру? Почему я об этом ничего не слыхал?.. Дьявол, припекает-то как! И это с утра, а что будет потом?

They went around the mound of gray rags. There was nothing left of Whip. Some distance away in the dry grass lay a long, completely rusted stick –– a minesweeper. In those days many stalkers used mine sweepers, buying them up on the quiet from army suppliers, and depended on them like on the Lord God himself, and then two stalkers were killed within a few days, killed by underground explosions. And that put an end to it. Who had this Whip been? Did Buzzard bring him here or had he come on his own? Why were they all drawn to this quarry? Why hadn't I heard anything about it? Damn it, it's hot! And this is so early in the morning, I can imagine what it will be like later.

Артур, который шел шагах в пяти впереди, поднял руку и вытер со лба пот. Рэдрик покосился на солнце. Солнце было еще невысоко. И тут он вдруг осознал, что сухая трава под ногами не шуршит, как раньше, а словно бы поскрипывает, как картофельная мука, и она уже не колючая и жесткая, как раньше, а мягкая и зыбкая, – она рассыпалась под сапогом, словно лохмотья копоти. И он увидел четко выдавленные следы Артура и бросился на землю, крикнув: «Ложись!»

Arthur, walking five paces ahead, wiped the sweat from his brow. Redrick squinted up at the sun; it was still low. And suddenly he realized that the dry grass was not rustling underfoot but squeaking like cornstarch, and it was no longer stiff and bristly, but soft and crumbly –– it was falling apart under their shoes, like flakes of soot. And he saw Arthur's clear footprints, and he threw himself down on the ground, shouting: "Hit the dirt!"

Он упал лицом в траву, и она разлетелась в пыль под его щекой, и он заскрипел зубами от злости, что так не повезло. Он лежал, стараясь не двигаться, все еще надеясь, что, может быть, пронесет, хотя и понимал, что они попались. Жар усиливался, наваливался, обволакивая все тело, как простыня, смоченная кипятком, глаза залило потом, и Рэдрик запоздало крикнул Артуру: «Не шевелись! Терпи!». И стал терпеть сам.

He fell face down into the grass, and it turned into dust under his cheek. He gnashed his teeth in anger over their bad luck. He lay there trying not to move, still hoping that it would blow over, even though he realized that they were trapped. The heat was increasing, overwhelming him, enveloping his body like a sheet soaked in boiling water. Sweat poured into his eyes, and Redrick shouted belatedly to Arthur: "Don't move! Bear it!" And he started bearing it himself.

И он бы вытерпел, и все обошлось бы тихо-благородно, пропотели бы только, но не выдержал Артур. То ли не расслышал, что ему крикнул, то ли перепугался сверх всякой меры, а может быть, разом припекло его еще сильнее, чем Рэдрика, – во всяком случае управлять собой он перестал и слепо, с каким-то горловым воплем, кинулся, пригнувшись, куда погнал его бессмысленный инстинкт – назад, как раз туда, куда бежать уж никак нельзя было. Рэдрик едва успел приподняться и обеими руками ухватить его за ногу, и он всем телом грянулся о землю, подняв тучу пепла, взвизгнул неестественно высоким голосом, лягнул Рэдрика свободной ногой в лицо, забился и задергался, но Рэдрик, сам уже плохо соображая от боли, наполз на него, прижимаясь обожженным лицом к кожаной куртке, стремясь задавить, втереть в землю, обеими руками держа за длинные волосы дергающуюся голову и бешено колотя носками ботинок и коленями по ногам, по земле, по заду. Он смутно слышал стоны и мычание, доносившиеся из-под него, и свой собственный хриплый рев: «Лежи, жаба, лежи, убью…». А сверху на него все наваливали и наваливали груды раскаленного угля, и уже полыхала на нем одежда, и трещала, вздуваясь пузырями и лопаясь, кожа на ногах и боках, и он, уткнувшись лбом в серый пепел, судорожно уминая грудью голову этого проклятого сопляка, не выдержал и заорал изо всех сил…

He would have withstood it, and everything would have passed quietly and well, they would have gotten by with a lot of sweat, but Arthur couldn't take it. Either he had not heard Redrick's shout, or he became scared out of his wits, or maybe, he had been baked more strongly than Redrick –– anyway he lost control and ran off blindly, with a scream deep in his throat, following his instinct –– backward, The very direction they couldn't take. Redrick barely managed to rise and grab his ankle with both hands. Arthur fell down with the full weight of-his body, raising a cloud of ashes, squealed in an unnatural voice, kicked Redrick in the face with his other foot, and struggled wildly. Redrick, not thinking clearly any more through the pain, crawled on top of him, touching the leather jacket with his burned face, trying to press the boy into the ground, holding his long hair with both hands and desperately kicking his feet and knees at Arthur's legs and his rear end and at the dirt. He could barely hear the muffled moans coming from beneath him and his own hoarse shouts:

"Lie there, you toad, lie still, or I'll kill you." Tons and tons of hot coals were pouring over him, and his clothing was in flames and the leather of his shoes and jacket was blistering and cracking, and Redrick, his head mashed into the gray ash, his chest trying to keep the damn boy's head down, could not stand it. He yelled his lungs out.

Он не помнил, когда все это кончилось. Понял только, что снова может дышать, что воздух снова стал воздухом, а не раскаленным паром, выжигающим глотку, и сообразил, что надо спешить, что надо как можно скорее убираться из-под этой дьявольской жаровни, пока она снова не опустилась на них. Он сполз с Артура, который лежал совершенно неподвижно, зажал обе его ноги под мышкой и, помогая себе свободной рукой, пополз вперед, не спуская глаз с черты, за которой снова начиналась трава, мертвая, сухая, колючая, но настоящая, – она казалась ему сейчас величайшим обиталищем жизни. Пепел скрипел на зубах, обожженное лицо то и дело обдавало остатками жара, пот лил прямо в глаза, наверное, потому, что ни бровей, ни ресниц у него больше не было. Артур волочился следом, словно нарочно цепляясь своей проклятой курточкой; горели обваренные руки, а рюкзак при каждом движении поддавал в обгорелый затылок. От боли и духоты Рэдрик с ужасом подумал, что совсем обварился и теперь ему не дойти. От этого страха он сильнее заработал свободным локтем и коленками, только бы доползти, ну еще немного, давай, Рэд, давай, Рыжий, вот так, вот так, ну еще немного…

He did not remember when it all ended. He understood only that he could breathe again, that the air was air again, and not steam that burned his throat, and he realized that they had to hurry and get out from under the devilish heat before it came crashing down on them again. He got off Arthur, who was lying perfectly still, tucked both his legs under one arm, and using his free arm, crawled forward, never taking his eyes off the line where the grass started again. It was dead, prickly, dry, but it was real and it seemed like the greatest source of life in the world. The ashes felt gritty in his teeth, his burnt face gave off heat, and the sweat poured right into his eyes, probably because he no longer had eyebrows or eyelashes. Arthur was stretched out behind, his jacket seeming to catch on to every possible place. Redrick's parboiled hands ached, and the backpack kept bumping into his burned neck. The pain and lack of air made Redrick think that he was completely burned and that he would not make it. The fear made him work harder with his elbow and his knees. just get there, just a little more, come on, Red, come on, you can make it, like that, just a little more….

Потом он долго лежал, погрузив лицо и руки в холодную ржавую воду, с наслаждением вдыхая провонявшую гнилью прохладу. Век бы так лежал, но он заставил себя подняться, стоя на коленях, сбросил рюкзак, на четвереньках подобрался к Артуру, который все еще неподвижно лежал в шагах тридцати от болота, и перевернул его на спину. Н-да, красивый был мальчик. Теперь эта смазливая мордашка казалась черно-серой маской из смеси запекшейся крови и пепла, и несколько секунд Рэдрик с тупым интересом разглядывал продольные борозды на этой маске – следы от кочек и камней. Потом он поднялся на ноги, взял Артура под мышки и потащил к воде. Артур хрипло дышал, время от времени постанывая. Рэдрик бросил его лицом в самую большую лужу и повалился рядом, снова переживая наслаждение от мокрой ледяной ласки. Артур забулькал, завозился, подтянул под себя руки и поднял голову. Глаза его были вытаращены, он ничего не соображал и жадно хватал ртом воздух, отплевываясь и кашляя. Потом взгляд его сделался осмысленным и остановился на Рэдрике.

Then he lay for a long time, his face and hands in the cold, rusty water, luxuriating in the smelly, rotten coolness. He could have lain like that forever, but he forced himself to get up on his knees, throw off the backpack, crawl over to Arthur, who was still lying motionless some thirty feet from the swamp, and turn him over on his back. Well, he used to be a pretty boy. And now that handsome face was a dark gray mask of baked-on blood and ash. For a few seconds Redrick examined with dull interest the ruts and furrows made in the mask –– the tracks of stones and sticks. Then he got up on his feet, picked up Arthur by the armpits, and dragged him to the water. Arthur was breathing hoarsely, moaning once in a while. Redrick threw him face down into the deepest puddle and fell down next to him, reliving the pleasure of the wet, icy caress. Arthur gurgled, moved about, braced himself on his hands, and raised his head. He was bug-eyed, he understood nothing and was greedily gulping air, coughing and spitting. Then he came to his senses. His gaze settled on Redrick.

–  Ф-фу-у… – сказал он и помотал лицом, разбрызгивая грязную воду. – Что это было, мистер Шухарт?

"Phoo-oo-ey." He shook his head, scattering dirty drops of water.

"What was that, Mr. Schuhart?"

–  Смерть это была, – невнятно произнес Рэдрик и закашлялся. Он ощупал лицо. Было больно. Нос распух, но брови и ресницы, как это ни странно, были на месте. И кожа на руках тоже оказалась цела, только покраснела малость.

"That was death," Redrick murmured and coughed. He felt his face. It hurt. His nose was swollen, but his brews and lashes, strangely enough, were in place. And the skin on his hands remained intact, but red.

Артур тоже осторожно трогал пальцами свое лицо. Теперь, когда страшную маску смыло водой, физиономия у него оказалась тоже противу ожиданий почти в порядке. Несколько царапин, ссадина на лбу, рассечена нижняя губа, а так, в общем, ничего.

Arthur was also gingerly touching his face. Now that the horrible mask had been washed away, his face –– also contrary to expectation  –– turned out to be all right. There were a few scratches, a bump on his forehead, and his lower lip was split. But all in all, okay.

–  Никогда о таком не слышал, – проговорил Артур и посмотрел назад.

"I've never heard of anything like that," Arthur said looking back.

Рэдрик тоже оглянулся. На сероватой испепеленной траве осталось много следов, и Рэдрик поразился, как, оказывается, короток был тот страшный, бесконечный путь, который он прополз, спасаясь от гибели. Каких-нибудь метров двадцать-тридцать, не больше, было всего от края до края выжженной проплешины, но он сослепу и от страха полз по ней каким-то диким зигзагом, как таракан по раскаленной сковороде, и спасибо еще, что полз, в общем, туда, куда надо, а ведь мог бы заползти на «комариную плешь» слева, а мог бы и вообще повернуть обратно… Нет, не мог бы, подумал он с ожесточением. Это молокосос какой-нибудь мог бы, а я тебе не молокосос, и если бы не этот дурак, то вообще ничего бы не случилось, обварил бы себе ноги, вот и все неприятности.

Redrick looked back too. There were many tracks on the gray ashy grass, and Redrick was amazed to see how short his terrible, endless path had been, when he crawled to save them from doom. It was only twenty or thirty yards from one edge of the burnt-out grass to the other, but in his blindness and fear he had crawled in some wild zigzag, like a roach on a hot skillet, and thank God he had at least crawled in the right direction. He could have gotten into the mosquito mange on the left, or he could have gotten turned around completely. No, that would not have happened to him, he was no greenhorn. And if it had not been for that fool, then nothing at all would have happened, he would have gotten blisters on his feet –– and that would have been it as far as injuries.

Он посмотрел на Артура. Артур с фырканьем умывался, покряхтывал, задевая больные места. Рэдрик поднялся и, морщась от прикосновений задубевшей от жары одежды к обожженной коже, вышел на сухое место и нагнулся над рюкзаком. Вот рюкзаку досталось по-настоящему. Верхние клапаны просто-напросто обгорели, пузырьки в аптечке все полопались от жара к чертовой матери, и от жухлого пятна несло невыносимой медициной. Рэдрик отстегнул клапан, принялся выгребать осколки стекла и пластика, и тут Артур у него за спиной сказал:

He looked at Arthur. Arthur was washing up, moaning as he touched the sore spots. Redrick stood up, and wincing from the pain of his clothes on his burnt skin, walked to a dry spot and examined the backpack. The pack had really taken a beating. The top buckles had melted and the vials in the first-aid kit had burst to hell, and a damp spot reeked of antiseptic. Redrick opened the pack and started picking out the slivers of glass and plastic, when he heard Arthur's voice.

–  Спасибо вам, мистер Шухарт! Вытащили вы меня.

"Thank you, Mr. Schuhart! You saved my life!"

Рэдрик промолчал. Какой еще черт спасибо! Сдался ты мне спасать тебя.

Redrick said nothing. Thanks! You fell apart, and I had to rescue you.

–  Я сам виноват, – сказал Артур. – Я ведь слышал, что вы мне приказали лежать, но я здорово перепугался, а когда припекло, совсем голову потерял. Я очень боли боюсь, мистер Шухарт…

"It was my own fault. I heard your order to lie there, but I was really scared, and when it got so hot –– I lost my head. I'm very much afraid of pain, Mr. Schuhart."

–  Давай, вставай, – сказал Рэдрик, не оборачиваясь. – Это все были цветочки… Вставай, чего разлегся!

"Why don't you get up?" Redrick said without turning around toward him. "That was just a sample. Get up, what are you loafing around for?"

Зашипев от боли в обожженных плечах, он вскинул на спину рюкзак, продел руки в лямки. Ощущение было такое, будто кожа на обожженных местах съежилась и покрылась болезненными морщинами. Боли он боится… С чумой тебя пополам вместе с твоей болью!.. Он огляделся. Ничего, с тропы не сошли. Теперь эти холмики с покойниками. Поганые холмики стоят, гниды, торчат как чертовы макушки, и эта лощинка между ними… Он невольно потянул носом воздух. Ах, поганенькая лощинка, вот она-то самая погань и есть. Жаба.

Wincing from the pain of the pack on his burned shoulders, he put his arms through the straps. It felt as though the skin on the burned places had wrinkled up. He was afraid of pain, was he? Shove you and your pain! He looked around. It was all right, they hadn't left the path. Now for the hills with the corpses. The damn hills, just stood there, the lousy mothers, sticking out like the devil's horns, and that damn depression between them. He sniffed the air. You damn depression, that's the really lousy part. The toad.

–  Лощинку между холмами видишь? – спросил он Артура.

"See that depression between the hills?" he asked.

–  Вижу.

"I see it.

–  Прямо на нее. Марш!

"Head straight for it. March!"

Тыльной стороной ладони Артур вытер под носом и двинулся вперед, шлепая по лужам. Он прихрамывал и был уже не такой прямой и стройный, как раньше, – согнуло его, и шел он теперь осторожно, с большой опаской. Вот и еще одного я вытащил, подумал Рэдрик. Который же это будет? Пятый? Шестой? И теперь вот спрашивается: зачем? Что он мне, родной? Поручился я за него? Слушай, Рыжий, а почему ты его тащил? Чуть ведь сам из-за него не загнулся… Теперь-то, на ясную голову, я знаю: правильно я его тащил, мне без него не обойтись, он у меня как заложник за Мартышку. Я не человека вытащил, я миноискатель свой вытащил. Тральщик свой. Отмычку. А там, на горячем месте, я об этом и думать не думал. Тащил его как родного, и мысли даже не было, чтобы бросить, хотя про все забыл и про отмычку забыл, и про Мартышку забыл… Что же это получается? Получается, что я и в самом деле добрый парень. Это мне и Гута твердит, и Кирилл-покойник внушал, и Ричард все время насчет этого долдонит… Тоже мне, нашли добряка! Ты это брось, сказал он себе. Тебе здесь эта доброта ни к чему! Думать надо, а потом уже руками-ногами шевелить. Чтоб в первый и в последний раз, понятно? Добряк… Мне его надо сберечь для «мясорубки», холодно и ясно подумал он. Здесь все можно пройти, кроме «мясорубки».

Arthur wiped his face with the back of his hand and moved on, splashing through the puddles. He was limping and did not look as straight and well-proportioned as he had before. He was bent over and was walking very carefully. There's another one I pulled out, thought Redrick. What does that make? Five? Six? And now I wonder why? He's no relation. I'm not responsible for him. Listen, Red, why did you save him? You almost got it yourself because of him. Now that my head is clear, I know why. It was right to save him, I can't manage without him, he's my hostage for Monkey. I didn't save a human being, I saved my minesweeper. My master key. Back there in the heat, I never gave it a second thought. I Pulled him out like he was my flesh and blood, and didn't even think about abandoning him Even though I had forgotten everything  –– the master key and Monkey. What does that mean? It means that I really am a good guy, after all. That's what Guta insists, and Kirill used to say, and what Richard is always babbling about. Some good guy they found! Drop it, he told himself. You have to think first, and then use your arms and legs. Got that straight? Mr. Nice Guy. I have to save him for the meatgrinder, he thought coldly and clearly. We can get past everything except the grinder.

–  Стой! – сказал он Артуру.

"Stop!"

Лощина была перед ними, и Артур уже стоял, растерянно глядя на Рэдрика. Дно лощины было покрыто гнойно-зеленой, жирно отсвечивающей на солнце жижей. Над поверхностью ее курился легкий парок, между холмами он становился гуще, и в тридцати шагах уже ничего не было видно. И смрад. «Запашок там будет, Рыжий, так ты не того… не дрейфь».

Артур издал горловой звук и попятился. Тогда Рэдрик стряхнул с себя оцепенение, торопливо вытащил из кармана сверток с ватой, пропитанной дезодоратором, заткнул ноздри тампоном и протянул вату Артуру.

The depression lay before them, and Arthur was already standing there, looking at Redrick for orders. The floor of the depression was covered with a rotten green slime that glinted oilily in the sun. A light steam rose above it, getting thicker between the hills, and nothing was visible beyond thirty feet. And it stank. "It'll really stink in there, but don't you chicken out. Arthur made a noise in the back of his throat and backed away. Redrick shook himself back to action, pulled from his pocket a wad of cotton soaked in deodorant, stuffed up his nostrils, and offered some to Arthur.

–  Спасибо, мистер Шухарт, – слабым голосом сказал Артур. – А как-нибудь верхом нельзя?..

"Thanks, Mr. Schuhart. Isn't there a land route we could take?" Arthur asked in a weak voice.

Рэдрик молча взял его за волосы и повернул его голову в сторону кучи тряпья на каменной осыпи.

Redrick silently took him by the hair and turned his head in the direction of the bundle of rags on the stony hillside.

–  Это был Очкарик, – сказал он. – А на левом холме, отсюда не видно, лежит Пудель. В том же виде. Понял? Вперед.

"That was Four-eyes," he said. "And on the left hill, you can't see from here, lies Poodle. In the same condition. Do you understand? Forward."

Жижа была теплая, липкая. Сначала они шли в рост, погрузившись по пояс, дно под ногами, к счастью, было каменистое и довольно ровное, но вскоре Рэдрик услышал знакомое жужжание с обеих сторон. На левом холме, освещенном солнцем, ничего не было видно, а на склоне справа, в тени, запрыгали бледные лиловатые огоньки.

The slime was warm and sticky. At first they walked erect, waist-deep in the slime. Luckily the bottom was rocky and rather even. But soon Redrick heard the familiar rumble from both sides. There was nothing on the left hill except the intense sunlight, but on the right slope, in the shade, pale purple lights were fluttering

–  Пригнись! – скомандовал он сквозь зубы и пригнулся сам. – Ниже, дурак! – крикнул он.

Артур испуганно пригнулся, и в ту же секунду громовой разряд расколол воздух. Над самыми головами у них затряслась в бешеной пляске разветвленная молния, едва заметная на фоне неба. Артур присел и окунулся по плечи. Рэдрик, чувствуя, что уши ему заложило от грохота, повернул голову и увидел в тени ярко-алое, быстро тающее пятно среди каменного крошева, и сейчас же ударила вторая молния.

"Bend low!" he whispered and bent over himself. ''Lower, stupid!'' Arthur bent over in fright, and a clap of thunder shattered the air. Right over their heads an intricate lightning bolt danced furiously, barely visible against the bright sky. Arthur sat down, shoulder deep in the slime. Redrick, ears clogged by the noise, turned and saw a bright red spot quickly melting in the shade among the pebbles and rocks, and there was another thunderclap.

–  Вперед! Вперед! – заорал он, не слыша себя.

"Forward! Forward!" he shouted, unable to hear himself.

Теперь они двигались на корточках, гусиным шагом, выставив наружу только головы, и при каждом разряде Рэдрик видел, как длинные волосы Артура встают дыбом, и чувствовал, как тысячи иголочек вонзаются в кожу лица. «Вперед! – монотонно повторял он. – Вперед!» Он уже ничего не слышал. Один раз Артур повернулся к нему в профиль, и он увидел вытаращенный ужасом глаз, скошенный на него, и белые прыгающие губы, и замазанную зеленью потную щеку. Потом молнии стали бить так низко, что им пришлось окунуться с головой. Зеленая слизь заклеивала рот, стало трудно дышать. Хватая ртом воздух, Рэдрик вырвал из носа тампоны и обнаружил вдруг, что смрад исчез, что воздух наполнен свежим, пронзительным запахом озона, а пар вокруг становился все гуще или, может быть, это потемнело в глазах, и уже не видно было холмов, ни справа, ни слева ничего не было видно, кроме облепленной зеленой грязью головы Артура и желтого клубящегося пара вокруг.

Now they were moving in a crouch, Indian file, only their heads exposed. At every peal Redrick watched Arthur's long hair stand on end and could feel a thousand needles puncturing his face. "Forward!" he kept repeating. "Forward!" He could not hear a thing any more. Once he saw Arthur's profile, and he saw his terror-stricken eyes bulging out and his white bouncing lips and his green-smeared sweaty cheek. Then the lightning began striking so low that they had to duck their heads. The green slime gummed his mouth, making it hard to breathe. Gulping for air, Redrick tore the cotton out of his nose and discovered that the reek was gone, that the air was filled with the fresh, piercing odor of ozone, and that the steam was getting thicker, or maybe he was blacking out, and he could no longer see either of the two hills. All he could see was Arthur's head sticky with green slime and the billowing clouds of yellow steam.

Пройду, пройду, думал Рэдрик. Не в первый раз, всю жизнь так, сам в дряни, а над головой молнии, иначе никогда и не было… И откуда здесь эта дрянь? Сколько дряни… с ума сойти, сколько дряни в одном месте! Это Стервятник, подумал он яростно. Это Стервятник здесь прошел, это за ним осталось… Очкарик лег справа, Пудель лег слева, и все для того, чтобы Стервятник прошел между ними и оставил за собой всю свою мерзость… Так тебе и надо, сказал он себе. Кто идет следом за Стервятником, тот всегда по горло в грязи. Ты что, этого раньше не знал? Их слишком много, Стервятников, почему и не осталось здесь ни одного чистого места… Нунан дурак: ты, мол, Рыжий, нарушитель равновесия, разрушитель порядка, тебе, мол, Рыжий, при любом порядке плохо, и при плохом плохо, и при хорошем плохо, – из-за таких, как ты, никогда не будет царствия небесного на земле… Да что ты в этом понимаешь, толстяк? Где это ты у нас видел хороший порядок? Когда это ты видел меня при хорошем порядке?..

Он поскользнулся на повернувшемся под ногой камне, окунулся с головой, вынырнул, увидел совсем рядом перекошенное, с вытаращенными глазами лицо Артура и вдруг на мгновение похолодел: ему показалось, что он потерял направление. Но он не потерял направления. Он сейчас же понял, что идти надо вон туда, где из жижи торчит черная верхушка камня, понял, хотя, кроме этой верхушки, ничего не было видно в желтом тумане.

I'll get through, I'll get through, Redrick thought; this is nothing new. My whole life is like this. I'm stuck in filth and there's lightning over my head. It's never been any other way. Where is all this gunk coming from? You could go crazy from this much gunk in one place! Buzzard Burbridge did this: he walked through and left this behind. Four-eyes lay on the right, Poodle on the left, and all so that Buzzard could walk between them and leave all his filth behind. That's what you deserve, he told himself. Whoever walks behind Buzzard walks up to his neck in filth. You didn't know that? There are too many buzzards, that's why there isn't a single clean place left.

Noonan's a fool: Redrick, Red, you violate the balance, you destroy the order, you're unhappy, Red, under any order, any system. You're not happy under a bad one, you're not happy under a good one. It's people like you who keep us from having the Kingdom of Heaven on Earth. What do you know, fatso? Where have you seen a good system? When have you ever seen me under a good system? He slipped on a stone that turned under his foot, and fell in. He surfaced and saw Arthur's terrified face right next to his. For a second he felt a chill: he thought that he had lost his way. But he had not gotten lost. He realized immediately that they had to go that way, where the black top of the rock stuck out of the slime; he realized that even though there was nothing else visible in the yellow fog.

–  Стой! – заорал он. – Правее держи! Правее камня.

"Stop!" he shouted. "Keep right! To the right of the rock!"

Он опять не услышал своего голоса и тогда догнал Артура, поймал его за плечо и стал показывать рукой: держи правее камня, голову вниз. Вы мне за это заплатите, подумал он. У камня Артур нырнул, и сейчас же молния с треском ударила в черную верхушку, только раскаленные крошки полетели. Вы мне за это заплатите, повторял он, погружаясь с головой и изо всех сил работая руками и ногами. В ушах гулко раскатился новый удар молнии. Я из вас всю душу вытрясу за это! Он мимолетно подумал: о ком это я? Не знаю. Но кто-то за это должен заплатить, кто-то мне за это заплатит! Подождите, дайте только добраться до шара, до шара мне дайте добраться, я вам не Стервятник, я с вас спрошу по-своему…

He could not hear his own voice. He caught up with Arthur, grabbed his shoulder, and pointed: keep right of the rock and keep your head down. You'll pay for this, he thought. Arthur dove under at the rock, just as a lightning bolt hit it, smashing it to smithereens. You'll pay for this, he repeated, as he ducked under and worked furiously with his arms and legs. He could hear another peal of thunder. I'll shake your souls out of you for this! He had a fleeting thought: who do I mean? I don't know. But somebody has to pay for this, and somebody will! Just wait, just let me get to the ball, when I get to the ball, I'm no Buzzard, I'll get what I want from you.

Когда они выбрались на сухое место, на уже раскаленное солнцем каменное крошево, оглушенные, вывернутые наизнанку, шатаясь и цепляясь друг за друга, чтобы не упасть, Рэдрик увидел облупленный автофургон, просевший на осях, и смутно вспомнил, что здесь, возле этого фургона, можно отдышаться в тени. Они забрались в тень. Артур лег на спину и принялся вялыми пальцами расстегивать на себе куртку, а Рэдрик привалился рюкзаком к стенке фургона, кое-как вытер ладони о щебень и полез за пазуху.

When they finally scrambled out onto dry land that was covered by sun-heated pebbles, they were half-deaf, turned inside out, and staggering and holding on to each other. Redrick saw the peeling pick-up truck, sagging on its axles, and he remembered that they could rest in the shade of the truck. They crawled into the shade. Arthur lay on his back and began unbuttoning his jacket with limp fingers, and Redrick leaned his backpack against the side of the truck, wiped his hands against the small rocks, and reached inside his jacket.

–  И мне… – проговорил Артур. – И мне, мистер Шухарт!

"And me, too." Arthur said. "Me too."

Рэдрик поразился, какой у этого мальчишки громкий голос, хлебнул, закрыл глаза и протянул флягу Артуру. Все, подумал он вяло. Прошли. И это прошли. Теперь сумму прописью. Вы думаете, я забыл? Нет, я все помню. Думаете, я вам спасибо скажу, что вы меня живым оставили, не утопили? Кол вам, а не спасибо. Теперь вам всем конец, понятно? Я ничего этого не оставлю. Теперь я решаю. Я, Рэдрик Шухарт, в здравом уме и трезвой памяти буду решать все и за всех. А вы, все прочие, Стервятники, жабы, пришельцы, костлявые, Квотерблады, паразиты, зелененькие, Хрипатые, в галстучках, в мундирчиках, чистенькие, с портфелями, с речами, с благодеяниями, с работодательством, с вечными аккумуляторами, с вечными двигателями, с «комариными плешами», с лживыми обещаниями, хватит, поводили меня за нос, через всю мою жизнь волокли меня за нос, я все, дурак, хвастался, что, мол, как хочу, так и сделаю, а вы только поддакивали, а сами, гады, перемигивались и волокли меня за нос, тянули, тащили, через тюрьмы, через кабаки… Хватит!

Он отстегнул ремни рюкзака и принял из рук Артура флягу.

Redrick was surprised by the loudness of the boy's voice. He took a sip, shut his eyes, and handed the flask to Arthur. That's it, he thought weakly. We got through. We got through even this. And now, accounts payable upon demand. Do you think that I forgot? No way, I remember it all. Do you think I'll thank you for letting me live and not drowning me? You get zilch from me. This is the end for all of you, get it? I'm not leaving any of this. From now on, I make all the decisions. I, Redrick Schuhart, being of sound mind and body, will make all the decisions for everybody. And as for all of you, buzzards, toads, Visitors, Boneses, Quarterblads, bloodsuckers, greenbackers, Throaties, in your suits and ties, clean and fresh, with your briefcases and speeches and good deeds and employment opportunities, and your eternal batteries and eternal engines and mosquito manges and false promises –– I've had enough, you've led me by the nose long enough. All my life you've led me by the nose, and I thought and bragged that I was living the way I wanted to, fool, and all the time you were egging me on and winking among yourselves, and leading me by the nose, dragging me, hauling me through jails and bars. I've had it! He unsnapped the straps of the pack and took the Bask from Arthur.

–  Никогда я не думал, – говорил Артур с кротким недоумением в голосе, – даже представить себе не мог… Я, конечно, знал смерть, огонь… но вот такое!.. Как же мы с вами обратно-то пойдем?

"I never thought…." Arthur was saying with meek disbelief in his voice. "I couldn't even imagine. I knew about death and fire and all, of course, but something like that! How are we going to get back?"

Рэдрик не слушал его. То, что говорит этот человечек, теперь не имеет никакого значения. Это и раньше не имело никакого значения, но раньше он все-таки был человеком. А теперь это… так, говорящая отмычка. Пусть говорит.

Redrick was not listening. What that thing was saying no longer had any meaning. It had no meaning before, either, but before it was a person at least. And now, it was like a talking key, a key to open the way to the Golden Ball. Let it talk.

–  Помыться бы… – Артур озабоченно озирался. – Хоть бы лицо сполоснуть.

"If we get some water," Arthur said. "At least wash our faces.

Рэдрик рассеянно взглянул на него, увидел слипшиеся, свалявшиеся войлоком волосы, измазанное подсохшей слизью лицо со следами пальцев, и всего его, покрытого коркой потрескавшейся грязи, и не ощутил ни жалости, ни раздражения, ничего. Говорящая отмычка. Он отвернулся. Впереди расстилалось унылое, как заброшенная строительная площадка, пространство, засыпанное острой щебенкой, запорошенное белой пылью, залитое слепящим солнцем, нестерпимо белое, горячее, злое, мертвое. Дальний край карьера был уже виден отсюда – тоже ослепительно белый и кажущийся с этого расстояния совершенно ровным и отвесным, а ближний край отмечала россыпь крупных обломков, и спуск в карьер был там, где среди обломков красным пятном выделялась кабина экскаватора; это был единственный ориентир. Надо было идти прямо на него, положившись на самое обыкновенное везенье.

Redrick looked at him distractedly, saw the disheveled and glued-together hair, the face smeared with drying slime with finger marks in it, and all of him covered with a crust of oozing slime, and he felt no pity, no irritation, nothing. A talking key. He turned away. A dreary expanse, like an abandoned construction site, yawned before them. It was covered with broken brick, sprinkled with white dust, and highlighted by the blinding sun, which was unbearably white, hot, angry, and dead. The far end of the quarry was visible from there  –– also blindingly white and at that distance seemingly perfectly smooth and perpendicular. The near end was marked by large breaks and boulders, and there was the path down into the quarry, where the excavator's cabin stood out like a red splotch against the white rock. That was the only landmark. They had to head for it, depending on dumb luck to guide them.

Артур вдруг приподнялся, сунул руку под фургон и вытащил оттуда ржавую консервную банку.

Arthur propped himself up, stuck his arm under the truck, and pulled out a rusty tin can.

–  Взгляните-ка, мистер Шухарт, – сказал он, оживившись. – Ведь это, наверное, отец оставил… Там и еще есть.

"Look at that, Mr. Schuhart," he said, livening up. "Father must have left this. There's more under there.

Рэдрик не ответил. Это ты зря, подумал он равнодушно. Лучше бы тебе сейчас про отца не вспоминать, лучше бы тебе сейчас помалкивать. А впрочем, все равно… Он поднялся и зашипел от боли, потому что вся одежда приклеилась к телу, к обожженной коже, и теперь что-то там внутри мучительно рвалось, отдиралось, как засохший бинт от раны. Артур тоже поднялся и тоже зашипел и закряхтел и страдальчески посмотрел на Рэдрика – видно было, что ему очень хочется пожаловаться, но он не решается. Он только сказал сдавленным голосом:

Redrick didn't reply. That's a mistake, he thought, dispassionately. Better not think about your father now, you'd be better off not saying anything. On the other hand, it doesn't matter. Getting up, he winced: his clothes had stuck to his body, to his burned skin, and now something was tearing inside, like a dried bandage pulling from a wound. Arthur also groaned as he got up; he gave Redrick a martyred look. It was clear that he wanted to complain but that he didn't dare. He only said in a strangled voice:

–  А нельзя мне сейчас еще разок глотнуть, мистер Шухарт?

"Do you think I might have another sip, Mr. Schuhart?"

Рэдрик спрятал за пазуху флягу, которую держал в руке, и сказал:

Redrick put the flask that he had been holding back under his shirt.

–  Красное видишь между камнями?

"Do you see that red between the rocks?"

–  Вижу, – сказал Артур и судорожно перевел дух.

"I see it," Arthur said and shuddered.

–  Прямо на него. Пошел.

"Straight for it. Let's go."

Артур со стоном потянулся, расправляя плечи, весь скривился и, озираясь, проговорил:

Arthur stretched his arms, straightened his shoulders, grimaced, and said looking around:

–  Помыться бы хоть немножко… Приклеилось все.

"I wish I could wash up. Everything's sticking."

Рэдрик молча ждал. Артур безнадежно посмотрел на него, покивал и двинулся было, но тут же остановился.

Redrick waited silently. Arthur looked at him hopelessly, nodded, and was about to start when he stopped suddenly.

–  Рюкзак, – сказал он. – Рюкзак забыли, мистер Шухарт.

"The backpack. You forgot the backpack, Mr. Schuhart."

–  Марш! – приказал Рэдрик.

"March!" Redrick ordered.

Ему не хотелось ни объяснять, ни лгать, да и не к чему все это было. И так пойдет. Деваться ему некуда. Пойдет. И Артур пошел. Побрел, ссутулившись, волоча ноги, пытаясь отодрать с лица прочно присохшую дрянь, сделавшись маленьким, жалким, тощим, как мокрый бродячий котенок. Рэдрик двинулся следом, и как только он вышел из тени, солнце опалило и ослепило его, и он прикрылся ладонью, жалея, что не прихватил темные очки.

He did not want to explain or to lie, and there was no need. He would go anyway. He had nowhere else to go. He'd go. And Arthur went. He wandered on, hunched over, dragging his feet, trying to pick off the baked slime from his face, looking small, scrawny, and forlorn, like a wet stray kitten. Redrick walked behind him, and as soon as he stepped out of the shade, the sun seared and blinded him, and he shaded his eyes with his hand and was sorry that he had not taken his sunglasses.

От каждого шага взлетало облачко белой пыли, пыль садилась на ботинки, она издавала нестерпимый запах, вернее, это от Артура несло, идти за ним следом было невозможно, и не сразу Рэдрик понял, что запах-то исходит больше всего от него самого. Запах был мерзкий, но какой-то знакомый, это он наполнял город в те дни, когда северный ветер нес по улицам дымы от завода. И от отца так же пахло, когда он возвращался домой, огромный, мрачный, с красными бешеными глазами, и Рэдрик торопился забраться куда-нибудь в дальний угол и оттуда смотрел боязливо, как отец сдирает с себя и швыряет в руки матери рабочую куртку, стаскивает с огромных ног огромные стоптанные башмаки, пихает их под вешалку, а сам в одних носках липко шлепает в ванную под душ и долго ухает там, с треском хлопая себя по мокрым телесам, гремит тазами, что-то ворчит себе под нос, а потом ревет на весь дом: «Мария! Заснула?» Нужно было дождаться, пока он отмоется, сядет за стол, где уже стоит бутылочка, глубокая тарелка с густым супом и банка с кетчупом, дождаться, пока он дохлебает суп и примется за мясо с бобами, и вот тогда можно было выбираться на свет, залезать к нему на колени и спрашивать, какого мастера и какого инженера он утопил сегодня в купоросном масле…

Every step raised a cloud of white dust, and the dust settled on his shoes and gave off an unbearable stench. Or rather, it came from Arthur, it was impossible to walk behind him. It took him a while to understand that the stench was coming from himself. The odor was disgusting, but somehow familiar –– that was the smell that filled the city on the days that the north wind carried the smoke from the plant. And his father smelled that way, too, when he came home, hungry, gloomy, with red wild eyes. And Redrick would hurry to hide in some faraway corner and watch in fear as his father tore off his work clothes and tossed them to his mother, pulled off his huge, worn shoes and shoved them on the floor of the closet, and stalked off to the shower in his stocking feet, leaving sticky footprints. He would stay in the shower, grunting and slapping his body, for a long time, splashing water and muttering under his breath, until he shouted so that the house shook: "Maria! Are you asleep?" He had to wait until his father had washed and seated himself at the table, where a pint bottle, a bowl with thick soup, and bottle of catsup were ready for him. Wait until he had slurped up all the soup and started on the pork and beans, and then he could creep out into the light, climb up on his lap, and ask which shop steward and which engineer he had drowned in vitriol that day.

Все вокруг было раскалено добела, и его мутило от сухой жестокой жары, от усталости, и неистово саднила обожженная, полопавшаяся на сгибах кожа, и ему казалось, что сквозь горячую муть, обволакивающую сознание, она пытается докричаться до него, умоляя о покое, о воде, о прохладе. Затертые до незнакомости воспоминания громоздились в отекшем мозгу, опрокидывали друг друга, заслоняли друг друга, смешивались друг с другом, вплетаясь в белый знойный мир, пляшущий перед полузакрытыми глазами, и все они были горькими, и все они вызывали царапающую жалость или ненависть. Он пытался вмешаться в этот хаос, силился вызвать из прошлого какой-нибудь сладкий мираж, ощущение нежности или бодрости, он выдавливал из глубин памяти свежее смеющееся личико Гуты, еще девчонки, желанной и неприкосновенной, и оно появлялось было, но сразу же затекало ржавчиной, искажалось и превращалось в угрюмую, заросшую грубой бурой шерстью мордочку Мартышки; он силился вспомнить Кирилла, святого человека, его быстрые, уверенные движения, его смех, его голос, обещающий небывалые и прекрасные места и времена, и Кирилл появлялся перед ним, а потом ярко вспыхивала на солнце серебряная паутина, и вот уже нет Кирилла, а уставляются в лицо Рэдрику немигающие ангельские глазки Хрипатого Хью, и большая белая рука его взвешивает на ладони фарфоровый контейнер… Какие-то темные силы, ворочающиеся в его сознании, мгновенно сминали волевой барьер и гасили то немногое хорошее, что еще хранила его память, и уже казалось, что ничего хорошего не было вовсе, а только рыла, рыла, рыла…

Everything around him was white hot, and he was dizzy from the cruel dry heat, the exhaustion, and the unbearable pain of his skin blistering at the joints; it seemed to him, through the hot haze that was enveloping his consciousness, that his skin was crying out to him, begging him for peace, for water, for coolness. The memories, worn to the point of unrecognizability, were crowding each other in his swollen brain, knocking each other over, blending, tumbling, mingling with the white hot world that was flaming before his half-closed eyes, and they were all bitter, and they all evoked self-pity or hatred. He tried to fight the chaos, to summon from the past some sweet mirage, a feeling of tenderness or cheerfulness. He squeezed out the fresh laughing face of Guta from the depths of his memory, when she was still a girl, desired and untouched, and her face appeared, but was immediately blanketed by rust and then twisted and deformed into the sullen face of Monkey, covered with coarse brown fur. He struggled to remember Kirill, that sainted man, his swift, sure movements, his laugh, his voice, which promised unheard-of marvelous places and times, and Kirill appeared; but then a silver cobweb exploded on the sun and Kirill was no more, and Throaty's unblinking angelic eyes stared at Redrick, a porcelain container in his big white hand…. The dark thoughts festering in his subconscious knocked down the barrier his will tried to create and extinguished the little good that his memory contained, and it seemed that there had never been anything good at all, only ugly, vicious faces.

И все это время он оставался сталкером. Не думая, не осознавая, не запоминая даже, он фиксировал словно бы спинным мозгом, что вот слева, на безопасном расстоянии, над грудой старых досок стоит «веселый призрак» – спокойный, выдохшийся, и плевать на него; а справа подул невнятный ветерок, и через несколько шагов обнаружилась ровная, как зеркало, «комариная плешь», многохвостая, будто морская звезда, – далеко, не страшно, – а в центре ее – расплющенная в тень птица, редкая штука, птицы над Зоной почти не летают; а вон рядом с тропой две брошенных «пустышки» – видно, Стервятник бросил на обратном пути, страх сильнее жадности… Он все это видел, все учитывал, и стоило скрюченному Артуру хоть на шаг уклониться от направления, как рот Рэдрика сам собой раскрывался, и хриплый предостерегающий оклик сам собой вылетал из глотки. Машину, думал он. Машину вы из меня сделали… А каменные обломки на краю карьера все приближались, и уже можно было разглядеть прихотливые узоры ржавчины на красной крыше кабины экскаватора.

And during all this time, he never stopped being a stalker. Without realizing it, he recorded somewhere in his nervous system the essential information: that on the left, at a safe distance, there was a jolly ghost over a pile of old planks –– it was quiet, exhausted, and so the hell with it; on the right there was a slight breeze, and a few steps later he saw a mirror-smooth mosquito mange, with many arms, like a starfish-far away, no danger –– and right in its center, a flattened bird, a rare sight, since birds did not often fly over the Zone; and right by the path there were two abandoned empties –– apparently Buzzard had dropped them on the way back, fear is stronger than greed. He saw all of this and took it into account, and Arthur had only to stray a single foot from their path for Redrick's mouth to open and the hoarse warning to fly automatically from his throat. A machine, he thought. You made a machine out of me. The broken rocks at the edge of the quarry were getting closer, and he could see the fanciful designs made by rust on the cabin's red roof.

Дурак ты, Барбридж, думал Рэдрик. Хитер, а дурак. Как же ты мне поверил, а? Ты же меня с таких вот пор знаешь, ты же меня лучше меня самого знать должен. Старый ты стал, вот что. Поглупел. Да и то сказать, всю жизнь с дураками дело имел… И тут он представил себе, какое рыло сделалось у Стервятника, когда тот узнал, что Артур-то, Арчи, красавчик, кровинушка… что в Зону с Рыжим за его, Стервятниковыми, ногами ушел не сопляк бесполезный, а родной сын, жизнь, гордость… И, представив себе это рыло, Рэдрик захохотал, а когда Артур испуганно оглянулся на него, он, продолжая хохотать, махнул ему рукой: марш, марш! И опять поползли по сознанию, как по экрану, рыла… Надо было менять все. Не одну жизнь и не две жизни, не одну судьбу и не две судьбы, каждый винтик этого подлого здешнего смрадного мира надо было менять…

You fool, you, Burbridge, Redrick thought. You're clever, but you're a fool. How could you have trusted me? You've known me for so long, you should know me better than I know myself. You're getting old, that must be it. Getting dumber. But what am I saying, I've been dealing with fools all my life. And then he pictured Buzzard's face when he discovered that Arthur, his sweet Artie, his one and only son, that his pride and joy had gone into the Zone with Red after Buzzard's legs, not some expendable punk. He pictured his face and laughed. When Arthur turned his frightened face to look at him, Redrick went on laughing and motioned him on. And then the faces crawled across his consciousness again like pictures on a screen. Everything had to be changed. Not one life or two lives, not one fate or two –– every link in this rotten, stinking world had to be changed.

Артур остановился перед крутым съездом в карьер, остановился и замер, уставившись вниз и вдаль, вытянув длинную шею. Рэдрик подошел и остановился рядом. Но он не стал глядеть туда, куда смотрел Артур.

Arthur stopped at the steep descent into the quarry, froze in his steps, straining to look down and into the distance, extending his long neck. Redrick joined him. But he did not look where Arthur was looking.

Прямо из-под ног в глубину карьера уходила дорога, еще много лет назад разбитая гусеницами и колесами тяжелых грузовиков. Справа от нее поднимался белый, растрескавшийся от жары откос, а слева откос был полуразрушен, и среди камней и груд щебня там стоял, накренившись, экскаватор, ковш его был опущен и бессильно уткнулся в край дороги. И, как и следовало ожидать, ничего больше на дороге не было видно, только возле самого ковша с грубых выступов откоса свисали черные скрученные сосульки, похожие на толстые литые свечи, и множество черных клякс виднелось в пыли, словно там расплескали битум. Вот и все, что от них осталось, даже нельзя сказать, сколько их тут было. Может быть, каждая клякса это один человек, одно желание Стервятника. Вон та – это Стервятник живым и невредимым вернулся из подвала седьмого корпуса. Вон та, побольше – это Стервятник без помех вытащил из Зоны «шевелящийся магнит». А вон та сосулька – это роскошная, не похожая ни на мать, ни на отца Дина Барбридж. А вот это пятно – не похожий ни на мать, ни на отца Артур Барбридж, Арчи, красавчик, гордость…

Right at their feet the road into the quarry began, torn up many years ago by the treads and wheels of heavy vehicles. To the right was a white steep slope, cracked by the heat; the next slope was half excavated, and among the rocks and rubble stood a bulldozer, its lowered bucket jammed impotently against the side of the road. And, as was to be expected, there was nothing else to be seen on the road, except for the black twisted stalactites that looked like fat candles hanging from the jagged edges of the slope, and a multitude of black splotches in the dust, as though someone had spilled bitumen. That was all that was left of them, it was even impossible to tell how many there had been. Maybe each splotch represented a person, or one of Buzzard's wishes. That one there was Buzzard coming back alive and unharmed from the basement of Complex #7. That bigger one over there was Buzzard getting the wriggling magnet out of the Zone unscathed. And that icicle was the luxurious Dina Burbridge, who resembled neither her mother nor her father. And that spot there was Arthur Burbridge, unlike his father and mother, Artie, the handsome son, their pride and joy.

–  Дошли! – исступленно прохрипел Артур. – Мистер Шухарт, дошли ведь все-таки, а?

"We made it!" Arthur rasped deliriously. "Mr. Schuhart, we did make it, after all, right?"

Он засмеялся счастливым смехом, присел на корточки и обоими кулаками изо всех сил заколотил по земле. Колтун волос у него на макушке трясся и раскачивался смешно и нелепо, летели в разные стороны высохшие ошметки грязи. И только тогда Рэдрик поднял глаза и посмотрел на Шар. Осторожно. С опаской. С затаенным страхом, что он окажется каким-нибудь не таким, разочарует, вызовет сомнение, сбросит с неба, на которое удалось вскарабкаться, захлебываясь в дряни…

He laughed a happy laugh, crouched down, and beat both fists as hard as he could on the ground. His matted hair bounced ridiculously, and dried clumps of dirt flew in all directions. And only then did Redrick look up at the ball. Carefully. With caution. With a hidden fear that it would turn out wrong –– that it would disappoint him, evoke doubts, throw him from the cloud that he had managed to scramble up on, and leave him to wallow in filth.

Он был не золотой, он был скорее медный, красноватый, совершенно гладкий, и он мутно отсвечивал на солнце. Он лежал под дальней стеной карьера, уютно устроившись среди куч слежавшейся породы, и даже отсюда было видно, какой он массивный и как тяжко придавил он свое ложе.

It was not golden, it was more a copper color, reddish, and completely smooth, and it shone dully in the sun. It lay at the foot of the quarry's far wall, cozily ensconced amid the piles of accumulated rocks, and even from that distance, he could see how heavy and massive it was, and how solidly it lay in its place.

В нем не было ничего разочаровывающего или вызывающего сомнение, но не было ничего и внушающего надежду. Почему-то сразу в голову приходила мысль, что он, вероятно, полый и что на ощупь он должен быть очень горячим: солнце раскалило. Он явно не светился своим светом и он явно был неспособен взлететь на воздух и плясать, как это часто случалось в легендах о нем. Он лежал там, где он упал. Может быть, вывалился из какого-нибудь огромного кармана или затерялся, закатился во время игры каких-то гигантов; он не был установлен здесь, он валялся, валялся точно так же, как все эти «пустышки», «браслеты», «батарейки» и прочий мусор, оставшийся от Посещения.

There was nothing disappointing or doubt-inspiring about it, but there was nothing to inspire hope either. For some reason, his first thought was that it was probably hollow and that it should be hot to the touch from being in the sun. It obviously did not glow with its own light and it obviously was incapable of floating up and dancing in the air, the way so many of the tales had it. It lay where it had fallen. Maybe it had fallen out of some monstrously huge pocket or had gotten lost, rolled away during some game between some giants. It had not been carefully placed here, it had been left behind, littering up the Zone like all the empties, bracelets, batteries, and other rubbish remaining after the Visitation.

Но в то же время что-то в нем все-таки было, и чем дольше Рэдрик глядел на него, тем яснее он понимал, что смотреть на него приятно, что к нему хочется подойти, его хочется потрогать, погладить, и откуда-то вдруг всплыла мысль, что хорошо, наверное, сесть рядом с ним, а еще лучше прислониться к нему спиной, откинуть голову и, закрыв глаза, поразмыслить, повспоминать, а может быть, и просто подремать, отдыхая…

Артур вскочил, раздернул все молнии на своей куртке, сорвал ее с себя и с размаху швырнул под ноги, подняв клуб белой пыли. Он что-то кричал, гримасничая и размахивая руками, а потом заложил руки за спину и, приплясывая, выделывая ногами замысловатые па, вприпрыжку двинулся вниз по спуску. Он больше не глядел на Рэдрика, он забыл о Рэдрике, он забыл обо всем, он шел выполнять свои желания, маленькие сокровенные желания краснеющего колледжера, мальчишки, который никогда в жизни не видел никаких денег, кроме так называемых карманных, молокососа, которого нещадно пороли, если по возвращении домой от него хоть чуть-чуть пахло спиртным, из которого растили известного адвоката, а в перспективе – министра, а в самой далекой перспективе, сами понимаете, – президента… Рэдрик, прищурив воспаленные глаза от слепящего света, молча смотрел ему вслед. Он был холоден и спокоен, он знал, что сейчас произойдет, и он знал, что не будет смотреть на это, но пока смотреть было можно, и он смотрел, ничего особенного не ощущая, разве что где-то глубоко-глубоко внутри заворочался вдруг беспокойно некий червячок и завертел колючей головкой.

But at the same time, there was something about it, and the longer Redrick looked at it, the clearer it became that it was pleasant to look at it, that he wanted to go up to it, to touch it, pat it, and suddenly the thought came to him that it would be good, probably, to sit down next to it, or even better, to lean back against it, close his eyes, and think, reminisce, and maybe just dream and drowse and rest…. Arthur jumped up, tore open all the zippers on his jacket, took it off, and threw it down smack at his feet, raising a cloud of white dust. He was shouting something, making faces and waving his arms, and then he put his hands behind his back, and dancing a jig, headed down the slope. He was not looking at Redrick any more, he had forgotten Redrick, he had forgotten everything. He was going down to make his wishes come true, the little secret wishes of a blushing college student, of a boy who had never seen any money beyond his allowance, who had been beaten mercilessly if he had a whiff of alcohol on his breath when he came home, and who was being groomed to be a famous lawyer, and in the future, a cabinet minister, and in the distant future, and as his greatest prospect –– president. Redrick, squinting his swollen eyes against the blinding light, silently watched him go. He was cool and calm, he knew what was about to happen, and he knew that he would not watch, but it was still all right to watch, and he did, feeling nothing in particular, except that deep inside a little worm started wriggling around and twisting its sharp head in his gut.

А мальчишка все спускался, приплясывая по крутому спуску, отбивая немыслимую чечетку, и белая пыль взлетала у него из-под каблуков, и он что-то кричал во весь голос, очень звонко, и очень весело, и очень торжественно, – как песню или как заклинание, – и Рэдрик подумал, что впервые за все время существования карьера по этой дороге спускались так, словно на праздник. И сначала он не слушал, что там выкрикивает эта говорящая отмычка, а потом как будто что-то включилось в нем, и он услышал:

And the boy kept walking down, dancing a jig, shuffling to his own beat, and the white dust rose from his heels, and he was shouting at the top of his lungs, clearly, joyously, and festively –– either a song or an incantation –– and Redrick thought that this was the first time in the history of the quarry that a man went down there as though he were going to a party. And at first he did not listen to what his talking key was yelling, and then something clicked inside him and he heard:

–  Счастье для всех!.. Даром!.. Сколько угодно счастья!.. Все собирайтесь сюда!.. Хватит всем!.. Никто не уйдет обиженный!.. Даром!.. Счастье! Даром!..

"Happiness for everybody! … Free! … As much as you want! .. . Everybody come here! . . . There's enough for everybody! Nobody will leave unsatisfied! … Free! … Happiness! … Free!"

А потом он вдруг замолчал, словно огромная рука с размаху загнала ему кляп в рот. И Рэдрик увидел, как прозрачная пустота, притаившаяся в тени ковша экскаватора, схватила его, вздернула в воздух и медленно, с натугой скрутила, как хозяйки скручивают белье, выжимая воду. Рэдрик успел заметить, как один из пыльных башмаков сорвался с дергающейся ноги и взлетел высоко над карьером. Тогда он отвернулся и сел. Ни одной мысли не было у него в голове, и он как-то перестал чувствовать себя. Вокруг стояла тишина, и особенно тихо было за спиной, там, на дороге. Тогда он вспомнил о фляге без обычной радости, просто как о лекарстве, которое пришло время принять. Он отвинтил крышку и стал пить маленькими скупыми глотками, и впервые в жизни ему захотелось, чтобы во фляге было не спиртное, а просто холодная вода.

And then he was suddenly silent, as though a huge fist had punched him in the mouth. And Redrick saw the transparent emptiness that was lurking in the shadow of the excavator's bucket grab him, throw him up in the air, and slowly slowly twist him, like a housewife wringing her wash. Redrick had time to see one of his dusty shoes fall off his jerking leg and fly high above the quarry. Then he turned away and sat down. There wasn't a single thought in his head, and he had somehow stopped sensing himself. Silence hung heavy in the air, particularly behind him, there on the road. Then he remembered the flask, without particular joy, but just as medicine that it was time to take. He unscrewed the cap and drank with tiny stingy sips, and for the first time in his life he wished that instead of liquor, the Bask contained cold water.

Прошло некоторое время, и в голове стали появляться более или менее связные мысли. Ну вот и все, думал он нехотя. Дорога открыта. Уже сейчас можно было бы идти, но лучше, конечно, подождать еще немножко. «Мясорубки» бывают с фокусами. Все равно ведь подумать надо. Дело непривычное, думать, вот в чем беда. Что такое «думать»? Думать – это значит извернуться, сфинтить, сблефовать, обвести вокруг пальца, но ведь здесь все это не годится…

Time passed, and more or less coherent thoughts came to him. Well, that's it, he thought unwillingly. The road is open. He could go down right now, but it was better, of course, to wait a while. The meatgrinders can be tricky. Anyway, he had some thinking to do. An unaccustomed exercise, thinking, that was the trouble. What was "thinking" anyway? Thinking meant finding a loophole, pulling a bluff, pulling the wool over someone's eyes –– but all that was out of place here.

Ну ладно. Мартышка, отец… Расплатиться за все, душу из гадов вынуть, пусть дряни пожрут, как я жрал… Не то, не то это, Рыжий… То есть то, конечно, но что все это значит? Чего мне надо-то? Это же ругань, а не мысли. Он похолодел от какого-то страшного предчувствия и, сразу перешагнув через множество разных рассуждений, которые еще предстояли, свирепо приказал себе: ты вот что, Рыжий, ты отсюда не уйдешь, пока не додумаешься до дела, сдохнешь здесь рядом с этим Шариком, сжаришься, сгниешь, но не уйдешь…

All right. Monkey, his father…. Make them pay for that, steal the bastards' souls, let the sons of bitches eat what I've been eating. … No, that's not it, Red…. I mean, that is it, but what does it mean? What do I need? That's cursing, not thinking. A terrible presentiment chilled him, and quickly skipping over the many arguments that were still ahead of him, he told himself angrily: this is how it is, Red, you won't leave here until you figure it out, you'll drop dead here next to the ball, burn to death and rot, but you won't leave.

Господи, да где же слова-то, мысли мои где? Он с размаху ударил себя полураскрытым кулаком по лицу. Ведь за всю жизнь ни одной мысли у меня не было! Подожди, Кирилл ведь что-то говорил такое… Кирилл! Он лихорадочно копался в воспоминаниях, всплывали какие-то слова, знакомые и полузнакомые, но все это было не то, потому что не слова остались от Кирилла, остались какие-то смутные картины, очень добрые, но ведь совершенно неправдоподобные…

God, where are the words, where are my thoughts? He slapped his head. I have never had a thought in my entire life! Wait, wait, Kirill used to say something like that. Kirill! He feverishly dug through his memories, and words Boated to the surface, familiar ones and unfamiliar, but it was all wrong, because Kirill had not left words behind. He had left pictures, vague, and very kind, but thoroughly improbable.

Подлость, подлость… И здесь они меня обвели, без языка оставили, гады… Шпана… Как был шпаной, так шпаной и состарился… Вот этого не должно быть! Ты, слышишь? Чтобы на будущее это раз и навсегда было запрещено! Человек рожден, чтобы мыслить (вот он, Кирилл, наконец-то!..). Только ведь я в это не верю. И раньше не верил, и сейчас не верю, и для чего человек рожден – не знаю. Родился, вот и рожден. Кормится кто во что горазд. Пусть мы все будем здоровы, а они пускай все подохнут. Кто это – мы? Кто они? Ничего же не понять. Мне хорошо – Барбриджу плохо, Барбриджу хорошо – Очкарику плохо, Хрипатому хорошо – всем плохо, и самому Хрипатому плохо, только он, дурак, воображает, будто сумеет как-нибудь вовремя извернуться… Господи, это ж каша, каша! Я всю жизнь с капитаном Квотербладом воюю, а он всю жизнь с Хрипатым воевал и от меня, обалдуя, только одного лишь хотел – чтобы я сталкерство бросил. Но как же мне было сталкерство бросить, когда семью кормить надо? Работать идти? А не хочу я на вас работать, тошнит меня от вашей работы, можете вы это понять? Я так полагаю: если среди вас человек работает, он всегда на кого-то из вас работает, раб он и больше ничего, а я всегда хотел сам, сам хотел быть, чтобы на всех поплевывать, на тоску вашу и скуку…

Meanness and treachery. They let me down in this too, they left me speechless, the bastards. A bum –– I was always a bum, and now I'm an old bum. It's not right, do you hear me? In the future, for once and for all, it should be outlawed! Man is born in order to think (there he is, old Kirill at last!). Only I don't believe it. I didn't believe it before and I don't believe it now. And I don't know what man is born for. I was born. So here I am. People eat whatever they can. Let all of us be healthy and let all of them drop dead. Who is us and who are they? I don't understand a thing. If I'm happy, Burbridge isn't, if Burbridge's happy, Four-eyes isn't, if Throaty is happy, no one else is, and if things are bad for Throaty, he's the only one fool enough to think he'll manage somehow. God, it's just one long brawl! I fight all my life with Captain Quarterblad, and he fights all his life with Throaty, and all he wants from me is that I give up stalking. But how can I give up stalking when I have a family to feed? Get a job? I don't want to work for you, your work makes me puke, do you understand? This is the way I figure it: if a man works with you, he is always working for one of you, he is a slave and nothing else. And I always wanted to be myself, on my own, so that I could spit at you all, at your boredom and despair.

Он допил остатки коньяка и изо всех сил ахнул пустую флягу о землю. Фляга подскочила, сверкнув на солнце, и укатилась куда-то, он сразу же забыл о ней. Теперь он сидел, закрыв глаза руками, и пытался уже не понять, не придумать, а хотя бы увидеть что-нибудь, как оно должно быть, но он опять видел только рыла, рыла, рыла… зелененькие… бутылки, кучи тряпья, которые когда-то были людьми, столбики цифр… Он знал, что все это надо уничтожить, и он хотел это уничтожить, но он догадывался, что если все это будет уничтожено, то не останется ничего, только ровная голая земля. От бессилия и отчаяния ему снова захотелось прислониться спиной и откинуть голову, он поднялся, машинально отряхнул штаны от пыли и начал спускаться в карьер.

He finished the dregs of the brandy and threw the empty flask to the ground with all his might. The flask bounced, flashing in the sun, and rolled away. He forgot about it immediately. He sat there, covering his eyes with his hands, and he was trying –– not to understand, not to think, but merely to see something of how things should be, but all he saw were the faces, faces, faces, and more faces … and greenbacks, bottles, bundles of rags that were once people, and columns of figures. He knew that it all had to be destroyed, and he wanted to destroy it, but he guessed that if it all disappeared there would be nothing left but the flat, bare earth. His frustration and despair made him want to lean back against the ball. He got up, automatically brushed off his pants, and started down into the quarry.

Жарило солнце, перед глазами плавали красные пятна, дрожал воздух на дне карьера, и в этом дрожании казалось, будто Шар приплясывает на месте, как буй на волнах. Он прошел мимо ковша, суеверно поднимая ноги повыше и следя, чтобы не наступить на черные кляксы, а потом, увязая в рыхлости, потащился наискосок через весь карьер к пляшущему и подмигивающему Шару. Он был покрыт потом, задыхался от жары, и в то же время морозный озноб пробирал его, он трясся крупной дрожью, как с похмелья, а на зубах скрипела пресная меловая пыль. И он уже больше не пытался думать. Он только твердил про себя с отчаянием, как молитву: «Я животное, ты же видишь, я животное. У меня нет слов, меня не научили словам, я не умею думать, эти гады не дали мне научиться думать. Но если ты на самом деле такой… всемогущий, всесильный, всепонимающий… разберись! Загляни в мою душу, я знаю, там есть все, что тебе надо. Должно быть. Душу-то ведь я никогда и никому не продавал! Она моя, человеческая! Вытяни из меня сам, чего же я хочу, – ведь не может же быть, чтобы я хотел плохого!.. Будь оно все проклято, ведь я ничего не могу придумать, кроме этих его слов: «СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!»

The sun was broiling hot, red spots floated before his eyes, the air was quivering on the floor of the quarry, and in the shimmer it seemed that the ball was dancing in place like a buoy on the waves. He went past the bucket, superstitiously picking up his feet higher and making sure not to step on the splotches. And then, sinking into the rubble, he dragged himself across the quarry to the dancing, winking ball. He was covered with sweat and panting from the heat, and at the same time, a chill was running through him, he was shuddering, as if he had a bad hangover, and the sweet chalk dust gritted between his teeth. He had stopped trying to think. He just repeated his litany over and over: "I am an animal, you see that. I don't have the words, they didn't teach me the words. I don't know how to think, the bastards didn't let me learn how to think. But if you really are … all-powerful … all-knowing … then you figure it out! Look into my heart. I know that everything you need is in there. It has to be. I never sold my soul to anyone! It's mine, it's human! You take from me what it is I want … it just can't be that I would want something bad! Damn it all, I can't think of anything, except those words of his …'HAPPINESS FOR EVERYBODY, FREE, AND NO ONE WILL GO AWAY UNSATISFIED!' "